Я всегда думал, что самые страшные истории случаются где-то рядом, но не с тобой. Смотришь ролики, где кто-то плачет перед камерой, делится, как его предали, и внутри тихо радуешься: *у меня-то все не так, у меня всё нормально*.
Так я себе и повторял до того зимнего вечера.
Был обычный субботний день. За окном валил мягкий снег, крупные хлопья липли к стеклу, а на кухне потрескивала сковорода. Аня жарила сырники, пахло ванилью и детством. На подоконнике, как всегда, дремал наш кот Тимоша, свесив хвост, а на полу валялись кубики сына — он у родителей Ани, на выходные, и в квартире было непривычно тихо.
Аня ходила по кухне медленно, придерживая поясницу. Беременность давалась ей непросто, живот уже заметный, хотя срок был ещё не самый большой. Я смотрел на неё, на её аккуратную прическу, на тени под глазами и думал: *надо бы ей помочь хоть в чем-то, а не только обещать*.
Она поставила передо мной кружку с чаем и села напротив.
— Игорь, — начала она тихо, — у нас сегодня у Светы день рождения, помнишь? Мы с девочками договорились посидеть в кафе, недалеко, возле парка.
Я кивнул. Помнил. И честно? Не горел желанием туда ехать вместе с ней. У меня на вечер были свои планы: приятели зазывали к себе, поиграть в настольные игры, поговорить, просто отвлечься.
— Я долго не буду, — продолжила Аня. — Часа через три, максимум через четыре. Ты же заберёшь меня? Я в таком виде пешком по снегу не хочу идти.
Я сделал глоток чая, поморщился — обжегся, но виду не подал.
— Заберу, конечно, — ответил я, — что за вопрос.
Она посмотрела мне прямо в глаза, чуть сузив свои серые глаза.
— Точно? Не как в прошлый раз, когда ты «заговорился», а я стояла на остановке?
Я смущённо усмехнулся.
— Да понял я, не переживай. Позвонишь — сяду в машину и поеду.
Она кивнула, но какой-то спокойной уверенности в её лице я не увидел.
*Она мне не верит. И есть за что*, — мелькнуло в голове.
Вечером она долго выбирала платье, хотя живот уже не позволял особо разгуляться. В итоге остановилась на простом синем, накинула сверху светлое пальто. Я провожал её до двери, помог застегнуть пуговицы, поправил шарф.
— Если почувствую себя плохо, сразу позвоню, — сказала она уже в лифте. — Не игнорируй телефон, ладно?
— Да не буду я игнорировать, — ответил, глядя, как двери медленно закрываются.
И уже тогда, если честно, внутри меня всё сжалось. Потому что я знал: друзья давно ждут меня, и если разговор затянется, я снова начну выкручиваться.
Но я все равно взял ключи от машины и написал ребятам, что скоро буду.
*Ничего страшного. Всё под контролем*, — убеждал я сам себя.
К друзьям я опоздал почти на час. Дороги заметало, дворники не успевали, автомобили медленно ползли цепочкой. В салоне машины звучала негромкая музыка, и я чувствовал себя почти свободным: ни слёз ребёнка, ни ворчания по поводу немытой посуды, ни разговоров о ремонте.
У ребят дома было уютно. В комнате тепло, где-то в углу мурлыкала колонка с музыкой, на низком столике уже разложены карточки для игр, тарелки с нарезкой, чай в большом заварнике. Они встретили меня шутками, стали расспрашивать, как дела, как беременность, как работа. Я смеялся, отвечал, и напряжение в груди потихоньку отпускало.
Телефон завибрировал первый раз, когда мы только начали раскладывать карты.
Аня писала:
«Доехала. Все нормально. Не замерзла. Как ты там?»
Я быстро набрал:
«Все хорошо. Сижу уже у ребят. Пиши, когда забирать».
Она ответила сердечком, и я отложил телефон на край стола.
Время шло незаметно. Мы спорили, кто в какой ход поступил неправильно, смеялись над глупыми шутками. И где-то на заднем плане я ощущал чужой женский взгляд. В комнате была Лера — общая знакомая, которую я давно знал еще со школы. Она присела к нам почти случайно: сказала, что живёт неподалёку и просто решила заглянуть.
Когда она подошла ближе, я почувствовал её духи: сладкие, чуть удушливые. Она легко касалась моей руки, когда наклонялась через стол, и каждый раз я делал вид, что не замечаю.
Телефон завибрировал снова.
«Игорь, мне чуть нехорошо. Чуть кружится голова. Думаешь, это нормально?»
Я прочитал, но в этот момент как раз подошёл мой ход.
*Сейчас, доиграю раунд и отвечу. Ничего с ней не случится за пять минут*, — решил я.
Пять минут превратились в двадцать.
Когда я снова взял телефон, там было уже три сообщения.
«Ты где?»
«Игорь, меня шатать начинает, я вышла на улицу, тут шумно»
«Пожалуйста, забери меня пораньше…»
Сердце неприятно кольнуло. Я набрал ей номер.
— Алло, — голос Ани звучал глухо, на фоне я услышал гул, чьи-то голоса.
— Ты чего так рано? — попытался я говорить спокойно. — Я думал, вы там до позднего будете сидеть.
— Я устала, — просто сказала она. — И мне страшно стало, когда закружилась голова. Забери меня, пожалуйста. Я возле кафе, на лавочке.
Я посмотрел на ребят, на разложенную игру, на Леру, которая как будто нарочно внимательно меня разглядывала.
— Аня, — проговорил я, — я сейчас немного занят, не могу прям сразу выехать. Давай ты посидишь ещё минут тридцать, я доиграю и приеду.
На том конце повисла пауза.
— То есть я тебе звонила, потому что мне нехорошо, а ты… занят? — в её голосе что-то надломилось.
— Не начинай, — вздохнул я. — Ты же сама сказала, что всё недалеко. Что с тобой может случиться за полчаса?
Она ничего не ответила.
Связь оборвалась.
Я задумчиво смотрел на погасший экран, а внутри уже всё бурлило.
*Съездить сейчас, вернуться… Ребята обидятся, игра сорвётся… Да и что с ней случится правда? Одетая, в кафе, с подругами…*
— Что случилось? — Лера наклонилась ко мне, заглядывая в экран. — Аня что-то снова недовольна?
— У неё просто настроение, — отмахнулся я. — Беременность.
Лера усмехнулась, чуть тронула моё плечо.
— Ты тоже имеешь право на отдых, между прочим, — протянула она. — А то так и жизнь пройдёт, пока ты всем должен.
Фраза неприятно легла внутрь.
*Я же действительно всегда всем должен. Почему я не могу провести один вечер по-человечески?*
Мы вернулись к игре. Но телефон я уже не убирал далеко. Поглядывал каждые пару минут. Сообщений не было.
Прошло ещё какое-то время, и вдруг один из друзей, листая ленту на телефоне, усмехнулся:
— О, Аня твою отметили. Смотри.
Он повернул ко мне экран. На фотографии была наша Аня, сидящая на лавочке у того самого кафе. Лицо бледное, пальто не застёгнуто, одна рука на животе, другая прижимает телефон к уху. Надпись под фотографией от её коллеги:
«Вот так у нас беременные девочки ждут своих прекрасных мужей, которые обещали забрать…»
Смайлик в конце был насмешливый.
Что-то внутри меня оборвалось.
*То есть она уже давно на улице. И я всё это время сижу здесь, потому что игра ещё не закончилась?*
В этот момент телефон завибрировал. Её сообщение:
«Не приезжай. Я сама разберусь».
И следом ещё одно, спустя несколько минут:
«Доехала. Спасибо за заботу».
Я набрал её сразу же, но она не взяла трубку.
Мы вроде продолжили игру, но я уже не слышал шуток. В голове стучало одно: *Доехала как? С кем? Почему «сама разберусь»? И что она там про заботу написала?*
Лера снова что-то говорила, смеялась, поднимала тост за «свободу выходного вечера», но её голос стал раздражать. Я пару раз поймал на себе внимательные взгляды друзей. Один из них даже тихо сказал:
— Может, съезди уже, а? А то как-то… неловко.
Я отмахнулся, но внутри росло беспокойство.
Час ночи я заметил только по экрану.
Снег за окном пошёл ещё сильнее, небо стало почти чёрным. Я вдруг увидел, что у меня от Ани несколько пропущенных вызовов — но телефон лежал экраном вниз, я не услышал. Сердце сжалось окончательно.
И тут пришло сообщение, короткое:
«Я всё знаю. Не жди, что я сделаю вид, будто ничего не произошло».
Я уставился на эти слова, словно они были не ко мне.
*Что она знает? О чём вообще речь? О том, что я не приехал? Или…*
В этот момент Лера, будто почувствовав, что моё внимание ускользает, наклонилась ко мне и шепнула:
— Ты переживаешь зря. Она всё равно потом остынет. Ты же не из дома в ночь пропал.
А я отчётливо вспомнил ту фотографию, где Аня сидит одна на лавочке.
*Из дома я, может, и не пропал. Но вот из её жизни…*
Я резко поднялся.
— Ребята, мне нужно ехать, — голос прозвучал сухо. — Всё, давайте в другой раз.
Лера попыталась меня остановить, положила руку мне на запястье, но я отдёрнул руку.
Собирался я на удивление долго: будто кто-то специально замедлял каждое движение, завязывал шнурки, прятал ключи. Внутри уже росла тревога, настоящая, липкая.
Когда я вышел во двор, меня ударил в лицо резкий мороз. Снег на земле уже лежал толстым слоем, фонари размывали воздух желтоватым светом.
Я сел в машину, завёл двигатель и поехал домой, чувствуя, как руки дрожат не от холода.
Во дворе у нашего дома было пусто. Только редкие следы на снегу и тёмные окна. Наши тоже были без света.
*Спит, наверное*, — попытался я успокоиться.
Я вылез из машины, наступил в глубокий сугроб возле бордюра и почувствовал, как в ботинок мгновенно набился снег. Нога сразу занемела, я выругался про себя, но пошёл дальше, прихрамывая. С каждым шагом мокрый снег в ботинках скользил, я пару раз чуть не упал.
Когда я подошёл к подъезду и приложил ключ, дверь не поддалась. Я попробовал ещё раз. Ничего. Чей-то соседский замок, видимо, заклинило вместе с нашим.
Мне пришлось зайти с другой стороны двора, через чёрный ход. Там сугробы были ещё выше, а дорожку никто не чистил. Я поскользнулся, не удержался и свалился прямо в сугроб. Снег тут же набился уже и во второй ботинок, под штанину, за воротник.
Я вскочил, отряхнулся, но ноги оказались полностью мокрыми. Обувь начала неприятно хлюпать.
— Да что ж это такое… — прошептал я, стиснув зубы.
Когда я дошёл до подъезда, ноги уже горели. Я сдёрнул ботинки прямо у двери, снял мокрые носки и остался босиком на ледяной плитке крыльца. Камень был такой холодный, что казался острым.
Я забежал внутрь подъезда, пытаясь согреть ступни хоть немного, и стал подниматься по лестнице, прижимаясь к стене. Каждый шаг отдавался болью.
*Вот дурак. Не мог нормально приехать, когда просили, теперь скачешь тут, как наказанный школьник*, — колотилось в голове.
У нашей двери я достал ключи… и понял, что ключ от квартиры остался в другом пиджаке. Я менял одежду перед выходом и, видимо, так и не переложил связку.
Я уставился на дверь, как на что-то живое. Деревянное полотно, знакомая царапина возле ручки, наклейка с забавным котом чуть выше глазка.
*Только бы она не спала. Только бы открыла…*
Я нажал на звонок. Один раз. Второй. Третий, длиннее.
Внутри что-то шевельнулось. Тихий шорох шагов. Щёлкнул глазок.
Я почти физически ощутил, как она смотрит на меня через маленькое стекло.
— Аня, это я, — хрипло сказал я. — Открой, пожалуйста. Я без ключей.
Повисла пауза. Секунды тянулись мучительно. Я прижался ладонью к двери, чувствуя через тонкое дерево её холод.
Наконец раздался её голос, глухой, словно откуда-то из глубины.
— Для кого «я»?
— Для меня! — я попытался улыбнуться, будто она могла это видеть. — Для твоего мужа, который без ключей замёрз в подъезде.
Она горько усмехнулась.
— Муж… Мой муж сегодня вечером был очень занят, помнишь?
Я сглотнул.
— Ань, я всё понимаю, я… — начал я.
— Правда? — перебила она. — Ты понимаешь, как это, когда ты стоишь на улице, тебя качает, живот сводит, а ты звонишь своему мужчине, а он тебе говорит, что занят игрой?
Я открыл рот, но слов не нашёл.
*Она знала. Она всё время знала, что я выбираю не её.*
— Аня, я дурак. Я выехал, как только смог. Я просто… — я поймал себя на том, что опять хочу оправдаться. — Я неправ. Сильно. Но давай поговорим дома, не через дверь. Ноги уже не чувствую.
Она промолчала, потом тихо сказала:
— Ноги не чувствуешь… А я сегодня не чувствовала свои руки, когда цеплялась за поручень, чтобы не упасть по пути к машине чужого человека, который отвёз меня к врачу. Ты знаешь, Игорь, кто меня вёз? Твой коллега, Серёжа. Он был ближе, чем собственный муж.
Воздух вышибло из груди.
— К врачу? Что… что с тобой? — голос сорвался.
— Всё уже лучше, — сухо ответила она. — Меня проверили, сказали, что пока угрозы нет. И знаешь, кто приехал ко мне туда? Твоя мама. Ты ей недоступен был, телефон не брал. Наверное, тоже был очень занят.
Я почувствовал, как стены подъезда начали давить.
— Мама?.. — только и смог произнести.
— Да, — продолжила Аня. — Она приехала, сидела рядом, держала меня за руку. А потом мы вместе ехали к ней, потому что возвращаться в пустую холодную квартиру мне было страшно. А знаешь, что я увидела по дороге?
Она сделала паузу, и эта пауза оказалась хуже любых криков.
— Я увидела запись в сети. Где ты сидишь за столом, на заднем фоне, а какая-то девушка, эта твоя Лера, обнимает тебя за плечи. В подписи написано: «Наш Игорёк наконец вырвался из семейной клетки».
Сердце ухнуло.
*Значит, кто-то всё-таки снимал… И выложил. И, конечно, она это увидела именно сегодня.*
— Ничего подобного не было, — выдохнул я автоматически, ещё не успев до конца осознать, что сказал.
Даже через дверь я почувствовал, как она вздрогнула.
— Не было? — голос её стал совсем тихим, опасно спокойным. — А скриншоты переписки с Лерой тоже не было? Там, где ты жалуешься ей на меня, на беременность, на то, что я стала «тяжёлой», что тебе «не хватает лёгкости»?
У меня онемели не только ноги.
— Откуда… — прошептал я.
— Из твоего же телефона, — спокойным, мёртвым тоном сказала она. — Когда ты спал. Я очень долго делала вид, что ничего не вижу. Уговаривала себя, что это просто глупый флирт. Что ты не такой. Что ты у меня хороший.
Я услышал, как она глухо стукнула чем-то о стену.
— Знаешь, Игорь, я сегодня много поняла. Для тебя я — обязанность. Беременная жена, ребёнок, дом, заботы. А для Леры ты весёлый парень, который «тоже имеет право на отдых».
Я опустился на холодную ступеньку прямо босиком. Камень жёг. Я обхватил голову руками.
*Все мои оправдания превратились в пепел. Она действительно всё увидела. И самое страшное — она уже раньше всё чувствовала.*
— Аня, — прошептал я, — я не изменял тебе. Да, я вёл себя по-дурацки, я жаловался, я искал понимания не там. Но за грань не переходил. Пожалуйста, впусти меня. Я исправлюсь. Я поехал к тебе, как только понял…
Она не дала мне договорить.
— Ты поехал не ко мне. Ты поехал к закрытой двери, когда тебе стало страшно. А ко мне приехали другие люди.
Послышался глубокий вдох, будто она собиралась прыгать в ледяную воду.
— Игорь, домой я тебя сегодня не пущу. И завтра — тоже. Я больше не хочу жить с человеком, который выбирает развлечения, когда я прошу о помощи. У тебя есть, где переночевать. Мама тебя ждёт. Я уже ей позвонила. Собирай себя и свои мысли и иди к ней.
Слова ударили сильнее мороза.
— Ты серьёзно? — голос предательски дрогнул. — Аня, это же наш дом…
— Дом — там, где тебя ждут, — сказала она твёрдо. — Сегодня ты выбрал другое место, где тебя ждут. Иди туда.
Щёлкнул замок дополнительно, будто она ещё крепче закрыла дверь.
Я поднялся, шатаясь. Ноги горели и одновременно были как чужие. Я какое-то время просто стоял, не веря, что так можно: не открыть мужу, оставить босиком в подъезде.
Но потом до меня дошло: ведь именно это я сделал с ней раньше. Только не физически, а внутри. Оставил её одну, когда она просила помочь.
Я спустился вниз медленно, держась за перила. Каждый шаг отзывался в голове тяжёлым звуком: *сам виноват, сам виноват, сам виноват*.
У подъезда я снова натянул мокрые ботинки, но стало только хуже. Снег внутри уже превратился в ледяную кашу. Я попробовал вызвать машину, но телефон показывал, что ближайших почти нет, да и ждать придётся долго.
*Подумаешь, несколько дворов, — сказал я себе. — Дойдёшь пешком. Не развалишься.*
Я вышел во двор. Ночной снег заливал всё ровным белым светом. Фонари шипели. Воздух был таким холодным, что казался сухим. Через пару минут я уже не чувствовал пальцев ног совсем, поэтому снял ботинки и пошёл прямо по снегу босиком.
Сначала было больно, потом вдруг стало почти не больно — только странное покалывание, как будто ступни больше не принадлежат тебе. Я шёл и вспоминал, как Аня сегодня утром просила меня только об одном: забрать её. Не подарки, не путешествия, не какие-то особые жесты. Просто подъехать к кафе и отвезти её домой.
И я даже этого не сделал.
У маминого подъезда я уже почти бежал, чтобы хоть как-то согреться. Ступни жгло, колени плохо сгибались. Я заскочил внутрь, прислонился спиной к холодной стене и с трудом поднялся на нужный этаж.
Мама открыла почти сразу, будто ждала у двери. Она посмотрела на меня — растрёпанного, красного, с мокрыми брюками и босыми ногами, — и в её глазах не было ни привычного осуждения, ни привычной жалости. Только усталость.
— Заходи, — тихо сказала она, отходя в сторону.
Я прошёл на кухню, сел на табурет и первым делом сунул ноги в таз с тёплой водой, который она молча поставила. Вода сначала обожгла, потом стало легче.
Мы долго молчали.
Наконец мама сказала:
— Она сегодня звонила мне раньше, чем тебе. Знаешь об этом?
Я опустил голову.
— Уже догадываюсь.
— Она плакала. Говорила, что ей плохо, что ты не берёшь телефон, что кружится голова. Я сразу поехала.
Мама вздохнула, глядя куда-то мимо меня.
— В кабинете врача она держала меня за руку так, будто я была её последней опорой. И ни разу не сказала о тебе грубого слова. Только одно повторяла: «Он не плохой. Он просто устал, не понимает, что делает». Ты слышишь? Она тебя оправдывала, даже когда дрожала от страха.
Я закрыл лицо руками. Горло сдавило.
— А потом, — продолжила мама, — ей пришло то самое сообщение. С этой записью, где ты с этой девушкой. Она посмотрела, вздохнула и сказала: «Ну всё. Я больше не могу». И только тогда позволила себе не защищать тебя.
Она положила передо мной стопку сложенных листов.
— Это… — начала она.
Я узнал свой почерк на первой же строке. Нет, не почерк — свои слова из переписки. Аня, видно, распечатала её и оставила маме.
«Я словно в клетке, Лер. Она всё время усталая, раздражительная. Я прихожу домой — и там только списки, что надо сделать…»
Каждое предложение резало меня теперь, словно ножом. Тогда, когда я это писал, казалось безобидной жалобой. Сейчас это выглядело, как предательство.
Мама тихо сказала:
— Знаешь, что самое обидное, Игорь? Ты мог всё это сказать ей. Не чужой женщине, не друзьям. А просто сесть рядом с Аней и сказать: «Мне тяжело, давай искать выход вместе». Она бы услышала. Я её знаю.
Она сжала губы, чтобы не расплакаться.
— Теперь она сказала, что хочет пожить отдельно. Что подаст заявление позже, когда всё немножко уляжется. Я не стала её уговаривать. Знаешь почему?
Я медленно покачал головой.
— Потому что впервые за много лет она говорила о себе. Не о тебе, не о ребёнке, не обо мне. О себе. И я увидела в её глазах ту самую девочку, которой ты когда-то обещал, что никогда не оставишь её одну.
Неожиданно мама добавила:
— Она просила меня поддерживать связь с тобой. Не бросать. Сказала, что отец тому ребёнку, который у неё под сердцем, всё равно нужен. Даже если вы не будете жить вместе.
Это был ещё один удар.
*Даже уходя, она думает не о мести, а о том, чтобы у ребёнка был отец… А я думал о настольной игре и «праве на отдых».*
Ночь мы почти не спали. Я то выходил на балкон, то возвращался, прислушиваясь к себе, к тишине в квартире, к далёкому гулу машин во дворе. Мама укрыла меня одеялом на диване в гостиной, поставила рядом чашку тёплого чая.
На следующее утро Аня прислала короткое сообщение:
«Я поеду к своим родителям на несколько недель. Вещи собрала. Твои некоторые вещи — у мамы. Мы поговорим позже, когда оба остыдем».
Я читал эти строки снова и снова. Там не было ни одного грубого слова. Ни обвинений, ни проклятий. Только спокойное, выверенное решение взрослого человека, который устал ждать, когда его услышат.
Потом были разговоры, встречи, официальный разрыв, попытки наладить общение ради ребёнка. Всё это уже совсем другая история. Мы научились разговаривать без крика, договариваться, выстраивать новый формат. Но в ту первую зиму я жил у мамы, выходил ночами на балкон босиком, чтобы хоть на секунду почувствовать тот самый холод, который когда-то обжёг меня у нашей двери.
Иногда я закрываю глаза и вновь вижу: белый снег под ногами, чёрный проём подъезда, жёлтый свет из-под двери нашей квартиры и её голос, спокойный и твёрдый:
«Домой я тебя не пущу».
Эта фраза стала для меня той чертой, за которую я сам себя загнал.
И каждый раз, когда я вспоминаю тот вечер, я отчётливо понимаю только одно: в тот момент, когда я выбрал «развлечения», она выбрала себя. И, как ни странно, именно с этого её выбора началась моя взрослая жизнь.