Если Париж был адом религиозных войн, то покои Генриха III в Лувре — утончённым, душным раем для избранных. Воздух здесь был густ от ароматов: пудры с фиалковой эссенцией, благовоний с Востока, тончайших духов на амбровой основе и вечного запаха горящих восковых свечей. Здесь не говорили о войне. Здесь обсуждали покрой дублета, оттенок чулок и скрытый смысл нового сонета Ронсара.
И центром этого мира были они — «миньоны». Не просто фавориты, а живые произведения искусства, созданные королём по своему вкусу. Их было трое, не считая меняющейся свиты пажей и поэтов.
Первый — Анри де Сен-Мегрен. Худой, бледный, с глазами цвета зимнего неба и пальцами, созданными для лютни, а не для шпаги. Его остроумие было отточенным, как стилет, и таким же холодным. Он был интеллектуальным фаворитом, тем, с кем король мог обсуждать астрологию и философию Платона.
Второй — Жак де Леви, граф де Келюс. Прямая противоположность. Горячий, импульсивный гасконец с пышными каштановыми кудрями и шрамом через бровь, полученным не в бою, а в пьяной драке. Он фехтовал, как дьявол, танцевал, как ангел, и влюблялся каждый четверг. Его преданность королю была огненной и безрадостной.
Третий — Луи де Можирон. Самый загадочный. Молчаливый, с тяжёлым взглядом темных глаз, он был мастером придворной интриги и знатоком генеалогий. Говорили, у него в кабинете стоял сундук с компроматом на половину двора. Он редко улыбался, но когда улыбался — становилось страшно.
Их объединяло одно: абсолютная, почти религиозная преданность Генриху III. Они были его щитом, его отражением, его громоотводом для ненависти. И, как все истинно преданные, они ненавидели друг друга смертельной, тщательно скрываемой ненавистью.
Урок граций и яда
Как-то утром, после очередной бессонной ночи, проведённой за картами и грустными размышлениями, король устроил необычное занятие в Зеркальной галерее. Он заставил своих миньонов… учиться танцевать. Под руководством выписанного из Флоренции маэстро.
— Изящество, месье, изящество! — кричал итальянец, хлопая в ладоши. — Вы не на поле брани! Вы скользите, как сон, как тень!
Келюс, вспотевший и раздражённый, спотыкался на простейших па.
— Чёрт возьми, я лучше пройдусь по краю крыши! — пробормотал он.
— И, несомненно, сорвёшься, дорогой граф, — не поднимая глаз от книги сонетов, вставил Сен-Мегрен. — У тебя врождённый талант к падениям. Особенно в глазах дам.
Келюс вспыхнул и сделал выпад в его сторону, но вовремя споткнулся о собственные ноги. Все, включая короля, сидевшего в кресле с кубком разбавленного вина, рассмеялись. Только Можирон стоял у стены, неподвижный, наблюдая. Его взгляд скользнул по фигуре короля, по смеющейся придворной даме — Шарлотте де Сов — и на мгновение задержался на лице Шико, который, примостившись на подоконнике, жарил каштаны на длинной шпажке.
Шико поймал этот взгляд и медленно подмигнул. Можирон отвернулся, будто увидел нечто непристойное.
После урока король, в особенно меланхоличном настроении, удалился в свои покои с Сен-Мегреном — обсуждать новую поэму. Келюс, злой как черт, отправился в оружейную залу рубить чучела. А Можирон… Можирон подошёл к Шарлотте де Сов. Она была не первой красавицей, но острой на язык и имела доступ к спальням половины придворных дам, будучи их доверенной наперсницей.
— Мадемуазель, — тихо сказал Можирон. — Вы сегодня наблюдали наш… балет. Скажите, по-вашему, кто из нас более… грациозен в глазах Его Величества?
Шарлотта улыбнулась, прикрываясь веером.
— О, месье де Можирон! Вы задаёте вопросы, на которые знаете ответ лучше меня. Но если говорить о грации… месье де Сен-Мегрен, конечно, невесом. А месье де Келюс… у него грация молодого медвежонка. Очаровательная в своей неловкости.
— А я?
— Вы, месье? — она посмотрела на него прямо. — Вы не танцуете. Вы стоите и считаете такт. И, кажется, ведёте счёт чему-то более важному, чем па гальярды.
Она ушла, оставив его со своими мыслями. Её слова подтвердили его догадку: король отдаёт предпочтение Сен-Мегрену. Холодному, язвительному интеллектуалу. Это было невыносимо.
Брошенная перчатка
Конфликт созрел вечером, во время азартной игры в «первоапрельскую дурацкую игру» — сложной смеси карт, костей и придворных намёков. За столом сидели король, его миньоны, несколько дам и, как водится, Шико, выполнявший роль крупье и комментатора.
Келюс был на взводе. Он проигрывал Сен-Мегрену крупную сумму, и каждое едкое замечание последнего било точно в цель.
— Дорогой Келюс, — сказал наконец Сен-Мегрен, забирая последнюю ставку, — твоя удача сегодня столь же непостоянна, как и твои чувства. Говорят, ты вчера посвятил сонет мадемуазель де Лимей, а сегодня уже вздыхал у балкона мадам де Соваж. Не слишком ли много страстей для одного сердца?
— Лучше иметь живое сердце, чем ледяной комок вместо него! — вспыхнул Келюс.
— Лёд, мой друг, хотя и холоден, но вечен. А пламя… пламя быстро сжигает себя и обжигает других.
В этот момент Можирон, до сих пор молчавший, сделал свой ход. Спокойно, глядя на карты, он произнёс:
— Странно, Анри. Ты так пекёшься о постоянстве чувств графа. Будто бы сам никогда не менял расположения… в зависимости от того, откуда дует королевский ветер.
Тишина повисла густая, как крем. Это был удар ниже пояса. Намёк на то, что Сен-Мегрен — не просто фаворит, а ловкий приспособленец. Все замерли, включая короля, который наблюдал за сценой с отстранённым любопытством, словно за битвой экзотических птиц в клетке.
Сен-Мегрен побледнел. Он медленно поднял глаза на Можирона.
— Ты что хочешь сказать, Луи?
— Ровно то, что сказал. Или тебе нужны более… конкретные примеры?
И тут в диалог вступил Шико, перебрасывая золотую монету с ладони на ладонь.
— О, господа! Какая трогательная сцена! Три птенца в одном гнезде начинают клевать друг друга за лучший кусок. Поразительное зрелище. Напоминает мне петушиные бои в предместье. Только перья у вас подороже, да когти… острее.
Его слова не остудили пыл, а подлили масла в огонь. Келюс, чувствуя, что внимание сместилось с него, решил вернуть его любой ценой. Он вскочил, опрокинув стул.
— Довольно намёков! — крикнул он, обращаясь уже ко всем троим, но глядя на Сен-Мегрена. — Ты, Анри, считаешь себя умнее? А ты, Луи, — хитрой? Я не мастер интриг! Но я знаю, что честь дворянина не терпит таких разговоров! — Он сорвал с левой руки тончайшую перчатку из белой лайки и швырнул её на стол, между Сен-Мегреном и Можироном. — Вы оба! Я вызываю вас! Завтра, на рассвете, в предместье Сен-Жермен! Будем решать, чья шпага острее языка!
В зале ахнули дамы. Король приподнялся в кресле, его бледное лицо исказила гримаса досады.
— Месье де Келюс! Это безрассудство! Я запрещаю!
— Ваше Величество, — с пылающим взором сказал Келюс, — есть вещи, которые даже король запретить не может. Это дело чести!
Сен-Мегрен и Можирон переглянулись. Отказаться от вызова — значит навеки покрыть себя позором трусов и потерять лицо перед королём. Принять — значит ввязаться в смертельную дуэль с безумцем.
— Я принимаю, — ледяным тоном сказал Сен-Мегрен.
— И я, — кивнул Можирон, не моргнув глазом.
Генрих III откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему было отвратительно. Его прекрасный, отлаженный мир трещал по швам из-за глупой ссоры его же творений. Он махнул рукой — знак, что устал и все могут удалиться.
Ночь перед боем
Ночь в Лувре была беспокойной. Келюс лихорадочно фехтовал с тенью в своей комнате. Сен-Мегрен писал прощальные письма — холодные, элегантные, без намёка на страх. Можирон тихо отдавал распоряжения своему верному слуге: куда отвезти бумаги в случае его смерти.
Только один человек в Лувре, казалось, был доволен. Шико навестил всех троих под предлогом «прощального утешения».
Келюсу он сказал: «Держись левее, у него слабое парирование в четвёртой позиции». Тот, удивлённый, поблагодарил.
Сен-Мегрену он посоветовал: «Не тяни время. Он сильнее и выносливее. Первая же возможность — в шею, и отскакивай».
Можирону он прошептал на ухо: «Завтра будет туман. И помни: у Келюса новая шпага от миланского мастера. Рукоять тяжёлая, баланс смещён к эфесу. Дави на остриё, и его клинок сам вывернет ему кисть».
Каждому он дал совет, который увеличивал шансы на победу… и на смерть противника. Шико не хотел, чтобы они мирились. Ему нужен был спектакль. Кровавый, но поучительный для короля.
А король в ту ночь вызвал к себе капитана своей тайной стражи.
— Завтра на рассвете, — сказал он устало, — вы с людьми будете скрыто наблюдать за дуэлью. Не вмешивайтесь, пока не польётся кровь. Если будет смертельно ранен один — остановите бой. Если оба… исполните свой долг. Я не хочу, чтобы моих фаворитов добивали, как собак.
Рассвет в предместье
Место было выбрано классическое: пустырь за аббатством Сен-Жермен, где сходились три дороги. Утро было туманным и сырым. С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь молоко тумана, появились трое. Без свиты, без секундантов — по взаимной договорённости, чтобы не привлекать внимания королевских патрулей.
Они молча скинули плащи. Под ними — простые дублеты, без украшений. Шпаги блеснули в холодном свете.
— Условия? — спросил Сен-Мегрен, его голос слегка дрожал, но не от страха, а от нервного напряжения.
— До первой крови? — предложил Можирон, глядя на горящие глаза Келюса.
— До смерти! — рявкнул Келюс. — Или пока один из нас не сможет держать шпагу!
Дуэль началась не как изящный поединок мастеров, а как свалка. Келюс, следуя нечаянному совету Шико, сразу пошёл в яростную атаку, пытаясь использовать свою силу. Но Сен-Мегрен, помня тот же совет, не стал парировать мощные удары. Он отскакивал, уклонялся, делая туман вокруг себя своим союзником. Его тонкая шпага то и дело, как жало змеи, выстреливала из тумана, оставляя на руке и щеке Келюса мелкие, кровоточащие царапины. Это бесило гасконца ещё больше.
Можирон же, третий в этой странной тройственной дуэли, сначала держался в стороне, наблюдая. Он видел, как Келюс, разъярённый, целится в грудь Сен-Мегрену. В тот миг, когда клинок Келюса пошёл в смертельный выпад, Можирон, помня про баланс шпаги, ударил снизу по клинку гасконца. Тот, как и предсказывал Шико, не удержал тяжёлую рукоять. Шпага вывернулась у него из пальцев и с лёгким звоном упала в грязь.
Келюс застыл в немом шоке, с пустыми руками. Сен-Мегрен, воспользовавшись моментом, сделал шаг вперёд, чтобы нанести удар. Но Можирон был быстрее. Он подставил свою шпагу, отводя клинок Сен-Мегрена.
— Довольно! — крикнул Можирон. — Он обезоружен! Дуэль окончена!
— Он вызвал нас! — взвизгнул Сен-Мегрен, его холодное спокойствие наконец лопнуло. — Он должен ответить!
— Ответит. Но не так.
И тут из тумана появились люди. Не королевская стража. Грубые рожи, дубины в руках. Шестеро. Глаза их блестели хищным блеском.
— Ну что, барчуки, — прохрипел один, — порезвились? А теперь кошельки, драгоценности, и поживее! А то прикончим, как цыплят.
Это были бандиты с большой дороги, привлечённые блеском шпаг. В другое время трое миньонов, даже двое, легко справились бы с ними. Но сейчас они были измотаны дуэлью, Келюс — без оружия, а Сен-Мегрен и Можирон стояли спиной к спине, не доверяя даже друг другу.
Разбойники уже готовились наброситься, когда из тумана раздался весёлый, знакомый голос.
— Эй, друзья! Игра без меня? Нечестно!
Из мглы вышел Шико. Но не один. За ним, как призраки, выстроились десять королевских мушкетёров в плащах. Бандиты замерли.
— Вот видите, — сказал Шико, обращаясь к миньонам, но глядя на разбойников, — когда львы дерутся, вокруг всегда кружат шакалы. Но иногда шакалов приручают… чтобы они напоминали львам об их глупости. — Он кивнул мушкетёрам. — Заберите этот сброд. А вас, сиятельные господа, — он поклонился, — Его Величество просит к завтраку. Он ждёт. И, кажется, приготовил для вас… очень долгую и нудную проповедь.
Стыд, злость и облегчение смешались на их лицах. Они молча подобрали плащи и шпаги. Дуэль не выявила победителя. Она лишь показала им, что они — марионетки, нити от которых держит король. И что их дрязги смешны и опасны в мире, где настоящие враги уже стоят у стен Парижа.
Возвращаясь в Лувр в окружении мушкетёров, Келюс вдруг пробормотал:
— Шико… как ты оказался там?
Шут улыбнулся во весь рот.
— О, месье! Король, как любящий отец, беспокоился о своих непутёвых детках. И послал меня… присмотреть. А я, зная вашу любовь к театральным эффектам, решил немного отрежиссировать финал. Надеюсь, представление вам понравилось?
Они не ответили. Они понимали, что стали участниками гротескного спектакля, где Шико был и суфлёром, и режиссёром, и зрителем. И что их гордая дуэль, их «дело чести» — всего лишь очередная шутка для того, кто смеялся последним.
А Генрих III, встретив их в тронном зале, не стал читать проповедь. Он лишь посмотрел на них своим усталым, всепонимающим взглядом и сказал одну-единственную фразу:
— Надеюсь, вы теперь поняли, кто ваши настоящие враги. И что в моём королевстве достаточно врагов и без того, чтобы вы множили их число среди себя.
С этого дня что-то изменилось между миньонами. Они не стали друзьями. Но между ними установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Они поняли, что в глазах короля они — единое целое. И что следующий их конфликт может стать для них последним. Не потому, что они убьют друг друга. А потому, что король, устав от их глупостей, может просто… разлюбить их. И для фаворита это смерть страшнее любой шпаги.