А потом кабель, на котором висела камера, натянулся, как струна, и с диким скрежетом лопнул. Экран погас, связь оборвалась. Существо проснулось окончательно.
В ту же секунду земля под нашими ногами снова содрогнулась. Но на этот раз это был не рёв. Это был целенаправленный, мощный удар изнутри. Ледяной панцирь под нашим лагерем треснул. Огромная трещина шириной в несколько метров прошла прямо через центр нашей станции, поглотив один из тягачей и модуль с припасами.
Мы стояли на раскалывающейся льдине, под которой просыпался Левиафан. И мы поняли, что теперь речь идёт не об исследовании, а о выживании.
Хаос, пришедший из-подо льда, был не яростным, а холодным и методичным. Трещина, расколовшая наш лагерь, не просто разделила его надвое. Она стала границей между миром, который мы знали, и новой, немыслимой реальностью.
Из разлома поднимался густой пар, пахнущий озоном и той самой кровью, которая теперь смешивалась с талой водой, образуя бурлящую багровую реку на дне ледяного каньона. Наш второй тягач и жилой модуль с большей частью продовольствия и медикаментов исчезли в этой пропасти без единого звука, словно их никогда и не было.
Мы остались с одним тягачом, одним жилым модулем, лабораторией и буровой вышкой, которая теперь опасно кренилась над зияющей раной. Одиннадцать человек на раскалывающемся ледяном плоту размером с футбольное поле, под которым пробуждалось нечто размером с гору.
Первые несколько часов прошли в состоянии шока. Мы молча оценивали ущерб, закрепляли тросами то, что ещё можно было спасти, пересчитывали оставшиеся запасы топлива и еды. Цифры были неумолимы. Продовольствие у нас оставалось на неделю, может, на две, если экономить. Топливо для генератора — на несколько дней.
Но самое страшное было не это. Самым страшным было то, что лёд под нами продолжал таять. Медленно, но неотвратимо. Температура на дне разлома, как показывал наш дистанционный термометр, поднялась до нуля градусов. Здесь, на полюсе холода, где вечная мерзлота уходила вглубь на километры, под нами образовывалось озеро. Озеро тёплой, живой крови.
Майор Дроздов собрал нас в единственном уцелевшем жилом модуле. Мы сидели на нарах, плечом к плечу, одиннадцать обмороженных, оглушённых людей — и смотрели на командира. Его лицо было похоже на высеченную из гранита маску, но в глубине его глаз-буравчиков я впервые увидел что-то похожее на растерянность.
Он молчал долго, потом разложил на столике карту.
— Связи нет и не будет, — сказал он ровным, безэмоциональным голосом. — Радиостанция уничтожена. До «Мирного» — полторы тысячи километров. Топлива на обратный путь не хватит. Мы в ловушке.
Он обвёл взглядом каждого из нас.
— Есть два варианта. Первый — сидеть и ждать помощи, которая, скорее всего, не придёт, потому что о нашем точном местонахождении знает только Москва. Второй — действовать. Мы не можем уничтожить это. Но, возможно, мы сможем заставить его снова заснуть.
Слово взял Волков. Он был в состоянии лихорадочного, почти безумного возбуждения.
— Заснуть?! — воскликнул он, и его голос сорвался. — Товарищ майор, вы не понимаете! Это величайшее открытие в истории человечества! Форма жизни, основанная на иной биохимии! Существо, пережившее ледниковые периоды! Мы не должны его усыплять — мы должны его изучать!
— Мы изучили его достаточно, Леонид Фёдорович, — рявкнул Дроздов, и Волков вжал голову в плечи. — Оно уничтожило половину нашего оборудования и убило одного бойца. Сейчас оно плавит под нами лёд. Ещё несколько дней — и мы все утонем в его… крови. Какие ещё исследования вы предлагаете?
Тут заговорил я. Мой голос звучал глухо и чуждо.
— Есть одна гипотеза, — сказал я, стараясь, чтобы мои слова звучали как можно более рационально и по-инженерному. — Оно генерирует огромное количество тепла. Это активный биологический процесс. Любой такой процесс можно нарушить. Например, резким термическим шоком.
Волков вскинул на меня глаза.
— Да, да! — подхватил он. — Теоретически это возможно. Если его метаболизм рассчитан на стабильную низкую температуру окружающей среды, то резкое локальное переохлаждение может вызвать каскадную реакцию, сбой в системе терморегуляции, заставить его организм перейти в режим анабиоза, в спячку.
Дроздов посмотрел на меня.
— Конкретнее, Малышев.
— У нас есть запас жидкого азота для заморозки кернов, — начал я считать. — Несколько баллонов. У нас есть хладагент в системах охлаждения двигателей. И у нас есть сама скважина. Мы можем использовать её как иглу для инъекции. Мы можем закачать весь наш холод прямо в рану, прямо в его кровеносную систему.
В модуле повисла тишина. Мы все понимали, что это безумный, самоубийственный план. Чтобы осуществить его, нужно было работать на краю трещины, на тающем, нестабильном льду, прямо над пробудившимся чудовищем.
— Это наш единственный шанс, — сказал Дроздов после долгой паузы. — Других вариантов нет. Готовьте оборудование, Малышев. Мы начинаем немедленно.
Следующие несколько часов превратились в лихорадочную, отчаянную работу. Мы тащили тяжёлые баллоны с жидким азотом к краю разлома, монтировали импровизированный трубопровод из шлангов высокого давления, подключали насосы к единственному оставшемуся генератору.
Лёд под ногами был скользким от подтаявшей воды и крови. Он тихо потрескивал, и каждый этот треск отдавался ледяными уколами в сердце. Мы работали молча, понимая, что любая ошибка может стать последней.
Волков в это время не отходил от своего микроскопа. Он продолжал изучать образец крови, подвергая его различным воздействиям. Он пропускал через него электрический ток, добавлял кислоты и щёлочи. И он сделал ещё одно открытие.
— Оно не одно, — прошептал он, когда я подошёл к нему за очередным расчётом. — Посмотрите.
Я взглянул на экран видеоскопа. В капле крови среди огромных кристаллических клеток кишели мириады других микроскопических организмов. Они были похожи на крошечных червей или бактерий.
— Симбионты, — сказал Волков. — Или паразиты. Целая экосистема. Микромир, живущий в его крови. И они… они реагируют на наши действия. Когда мы начали шуметь наверху, их активность резко возросла.
Но мы не успели до конца осознать смысл его слов, потому что в этот момент из бурлящей красно-чёрной воды на дне разлома начало что-то подниматься. Сначала это было похоже на пузыри, потом на поверхности показались тёмные, гладкие спины. Они были размером с большую собаку.
Десятки, сотни тварей вылезали из кровавой воды на ледяные стенки каньона и с невероятной скоростью ползли вверх, к нам. Они были похожи на чудовищную помесь насекомого и рептилии. У них были сегментированные тела, покрытые чёрным хитиновым панцирем, множество тонких, цепких лап и узкие головы без глаз, увенчанные острыми, как иглы, жвалами.
Они двигались не как отдельные существа, а как единый, слаженный рой.
Первая тварь выпрыгнула на край разлома в десяти метрах от нас. Она издала пронзительный, стрекочущий звук — и вся стая, как по команде, ринулась из пропасти на нас.
— К оружию! В укрытие! — закричал Дроздов.
Мы бросились к жилому модулю, отстреливаясь на ходу из автоматов. Пули отскакивали от их панцирей с глухим стуком, не причиняя никакого вреда. Один из буровиков, Пётр, споткнулся. Прежде чем мы успели ему помочь, три твари набросились на него, повалив на лёд. Мы слышали его короткий, захлёбывающийся крик и жуткий хруст.
Мы забаррикадировались в модуле, подперев дверь столом. Снаружи раздавался скрежет их когтей по металлу и пронзительный стрекот. Они лезли на стены, на крышу, пытаясь найти щель, слабое место. Мы оказались в осаде. Изучение было окончено. Началась охота. И теперь дичью были мы.
Осада длилась всю полярную ночь, которая в это время года была бесконечной. Мы сидели в нашем металлическом гробу, прислушиваясь к звукам снаружи. Скрежет, царапанья, глухие удары в стены. Иногда одна из тварей забиралась на крышу, и мы слышали, как её когти скребут по обшивке прямо над нашими головами. Они были повсюду. Они окружили нас, терпеливо ожидая.
В модуле было десять человек — десять живых, дышащих источников тепла, запертых в консервной банке посреди ледяного ада. Страх был почти осязаем. Он висел в воздухе вместе с запахом пота, оружейной смазки и дешёвого табака.
Но это был не панический страх. Это была холодная, сосредоточенная ярость обречённых. Мы были советскими людьми, специалистами, солдатами. Нас учили не сдаваться.
Дроздов взял командование на себя. Он распределил сектора обстрела, назначил дежурных у крошечных задраенных иллюминаторов. Мы проделали в стенах несколько бойниц, чтобы можно было вести огонь, не подставляясь под удар.
Каждые полчаса кто-то подходил к иллюминатору, на мгновение открывал заслонку и осматривал лагерь. Картина не менялась. В свете единственного уцелевшего прожектора мы видели их. Они не прятались. Они просто сидели на снегу, неподвижные, как чёрные зазубренные камни. Десятки, может, сотни тварей. Их безглазые головы были повернуты в нашу сторону.
Они ждали.
— Они разумны, — сказал Волков тихим, дребезжащим голосом. Он сидел в углу, обхватив голову руками. — Это не просто животные. Посмотрите на их поведение. Они не лезут на пролом. Они оценили нашу оборону. Они ждут, пока мы совершим ошибку, или пока у нас кончатся патроны, или пока мы не умрём от холода, когда генератор остановится.
Его слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Каждый из нас думал о том же. Наш генератор, работавший на последнем запасе солярки, был нашим сердцем. Он давал нам свет и тепло, и он приводил в действие насосы для нашего безумного плана по заморозке Левиафана. Но он находился снаружи, в тридцати метрах от нашего укрытия, и топливо в нём было на исходе.
— Нужно добраться до генератора, — сказал Дроздов. — И до баллонов с азотом. Наш план — единственный шанс. Не только для нас — для всех.
Он посмотрел на Волкова.
— Леонид Фёдорович, что вы можете сказать об этих существах? Есть ли у них слабые места?
Профессор поднял на него воспалённые глаза. В них больше не было научного восторга — только ужас и усталость.
— Я… я не знаю. Их хитиновый панцирь, скорее всего, состоит из кремнийорганических соединений — невероятно прочный. Но… у них нет глаз. Они, вероятно, ориентируются по теплу или по вибрации. И они вышли из жидкой, тёплой среды. Возможно… возможно, они уязвимы к огню.
Огонь. В этом царстве льда и холода огонь был почти мифическим понятием. Но у нас были сигнальные ракеты. И у нас был бензин для тягача.
План созрел в голове Дроздова мгновенно. Он был прост и смертельно опасен: вылазка. Отвлекающий манёвр и прорыв к генератору и трубопроводу. Нам нужно было три человека. Добровольцы. Вызвались все.
Дроздов выбрал меня и Ивана Петровича Лугового — того самого полярника, что первым увидел тень. Он был лучшим стрелком среди нас.
План был такой: мы втроём делаем бросок к генератору. Остальные открывают ураганный огонь из всех бойниц в противоположную сторону, отвлекая на себя основную массу тварей. Наша задача — заправить генератор, запустить насосы и открыть вентили на баллонах с азотом, а потом пробиться обратно.
Шансы на успех были минимальны.
Мы готовились к вылазке в гнетущей тишине, проверяли автоматы, набивали карманы патронами. Я взял с собой несколько сигнальных ракет. Мы обмотали руки и ноги промасленной ветошью. Мы не прощались. Мы просто обменивались тяжёлыми, понимающими взглядами.
— Пора, — сказал Дроздов.
Мы подошли к двери. За ней нас ждала смерть.
Остальные заняли свои места у бойниц. Дроздов поднял руку. Секунды растянулись в вечность. Я слышал, как стучит моё собственное сердце. Потом рука Дроздова резко опустилась.
Модуль содрогнулся от оглушительного грохота. Семь автоматов открыли огонь одновременно.
Мы рванули дверь на себя и выскочили наружу. На мгновение я ослеп от яркого света прожектора, отражённого от снега. Твари, как мы и рассчитывали, ринулись в сторону, откуда велся огонь. Мы побежали к генератору, утопая по колено в снегу. Расстояние в тридцать метров казалось марафоном.
Генератор тарахтел, но уже захлёбывался. Я схватил канистру с соляркой, Дроздов прикрывал меня, отстреливаясь короткими очередями по тем тварям, что заметили нас. Я дрожащими руками отвинтил крышку бака и начал заливать топливо.
Рядом со мной Луговой хладнокровно, методично отстреливал набегающих тварей. Он стрелял не очередями, а одиночными, целясь в сочленения их конечностей. Один выстрел — и тварь падала, дергая лапами. Но на её место тут же прибегали две новые.
Я закончил с заправкой.
— К насосам! — крикнул Дроздов.
Мы рванулись к нашему импровизированному трубопроводу. В этот момент я понял, что Волков был прав насчёт их интеллекта. Несколько тварей, самые крупные, не стали нападать на нас в лоб. Они обошли нас с фланга и бросились на шланги, идущие от баллонов, перегрызая их своими жвалами.
— Не дать! — закричал Луговой и бросился им на перерез, стреляя на ходу.
Одна из тварей прыгнула на него, сбив с ног. Я увидел, как он, уже лежа на снегу, выхватил из-за пояса ракетницу и выстрелил твари прямо в безглазую морду. Раздался шипящий хлопок, и морду твари окутало облако яркого, шипящего пламени. Она забилась в конвульсиях, издавая высокочастотный визг.
Волков был прав. Они боялись огня.
Но было поздно. Другая тварь вцепилась Луговому в ногу. Дроздов подбежал и в упор разрядил в неё весь магазин. Тварь отвалилась, но нога Ивана Петровича была превращена в кровавое месиво.
Мы с Дроздовым подхватили его под руки и потащили к модулю, отстреливаясь от наседающего роя. Я на бегу обернулся и увидел, что шланги перегрызены в нескольких местах. Наш план рухнул. Мы потеряли ещё одного человека — и всё было напрасно.
Мы втащили Лугового внутрь и снова забаррикадировали дверь. Врач бросился к нему, но одного взгляда на рану было достаточно, чтобы всё понять. Иван Петрович умирал. Он лежал на полу, его лицо было белым, как снег снаружи. Он посмотрел на меня и прохрипел:
— Малышев… взорвите лёд… обрушьте на них ледник…
Это были его последние слова.
Мы сидели в тишине, слушая, как снаружи снова нарастает скрежет. Мы потеряли двоих. Наш единственный план провалился. У нас оставалось всё меньше патронов и ещё меньше надежды.
И тогда я посмотрел на буровую вышку. На ящики со взрывчаткой, которые мы использовали для сейсморазведки. И я понял, что имел в виду Луговой.
Если мы не можем заморозить тварь, мы должны её похоронить. Похоронить под миллионами тонн льда. Это был наш последний, самый отчаянный шанс.
Идея, оставленная нам умирающим Луговым, была безумна. Но в этом безумии таилась отчаянная ледяная логика. Она родилась не из расчётов, а из первобытного инстинкта — заваленного в берлоге зверя. Если не можешь победить врага, обрушь на него саму берлогу.
Мысль эта начала медленно оформляться в моей голове, обрастая инженерными деталями, превращаясь из предсмертного хрипа в технический проект.
Я подошёл к иллюминатору и, приоткрыв заслонку на долю секунды, посмотрел на наш расколотый мир. Буровая вышка, накренившаяся, но всё ещё целая; трещина, из которой поднимался пар; и огромный ледяной массив, нависавший над нашим лагерем с восточной стороны. Край ледника, который медленно, веками сползал к этому месту.
Если подорвать его основание, можно было вызвать искусственную лавину, обрушить миллионы тонн льда и снега прямо в разлом, запечатав его, похоронив под этой массой и паразитов, и, возможно, самого Левиафана, погрузив его в ещё более глубокий и холодный сон.
Но чтобы осуществить это, нужно было заложить взрывчатку. Много взрывчатки. И сделать это нужно было там, снаружи, в кишащем тварями аду.
Дроздов, казалось, прочитал мои мысли. Он подошёл и встал рядом. Мы молча смотрели в узкую щель на истерзанный лагерь.
— Сколько у нас взрывчатки? — спросил он тихо, будто боясь, что твари нас услышат.
— Два ящика тротила, — ответил я, лихорадочно перебирая в уме запасы. — Для сейсмических зондов. И детонаторы. Хватит, чтобы разнести в пыль половину этой льдины.
— Сколько нужно человек, чтобы заложить заряды?
— Двое. Один несёт, второй прикрывает. Но это… это билет в один конец, товарищ майор. Как только мы выйдем, они все набросятся на нас. А до края ледника почти сто метров.
Дроздов ничего не ответил. Он отошёл от иллюминатора и обратился к оставшимся в живых. Нас было девять. Девять измотанных, голодных, почти потерявших надежду мужчин.
— Новый план, — сказал он своим обычным ровным голосом, в котором не было места ни страху, ни отчаянию. — Мы обрушим ледник. Малышев и я закладываем заряды. Ваша задача — обеспечить огневое прикрытие. Максимально плотный огонь. Тратить всё, что есть. Это наш последний бой. После взрыва мы либо погибнем под лавиной, либо получим шанс. Других вариантов нет.
Никто не возражал, никто не задавал вопросов. Мы все понимали, что это конец. Вопрос был лишь в том, какой это будет конец: бесславный, в брюхе у хитиновых тварей, или мы утащим их с собой в ледяную могилу.
Пока мы с Дроздовым готовились к вылазке, произошло нечто новое, ещё более жуткое. Скрежет снаружи прекратился. Наступила тишина. Мёртвая, гнетущая тишина. А потом началось пение.
Оно шло не снаружи. Оно рождалось прямо у нас в головах. Это не был звук в привычном понимании. Это было ощущение — ощущение низкочастотной вибрации, которая пронизывала всё тело, заставляла дрожать кости и гудеть зубы.
И на фоне этой вибрации возникали образы. Яркие, чужие, нечеловеческие. Я видел чёрное небо с фиолетовыми звёздами. Гигантские кристаллические города, уходящие в бесконечную высоту. Корабли, похожие на живых существ, скользящие в пустоте.
Это не были мои воспоминания. Это были его воспоминания. Левиафана. Он больше не ревел от боли — он говорил. Он транслировал свою историю, свою память прямо в наш мозг. Это была ментальная атака — и она была страшнее любых когтей и жвал.
Я видел, как его раса, его народ, вёл войну. Войну не за территорию или ресурсы — войну против чего-то ещё более древнего и ужасного, против самой энтропии, против холодной, безразличной смерти Вселенной.
Я видел, как его корабль, который был не кораблём, а им самим, был подбит и падал сквозь атмосферу молодой, кипящей жизнью Земли. Удар. Боль. И долгий-долгий сон под нарастающим ледяным саваном. Миллионы лет сна, снов о звёздах и проигранной войне — а потом… острая, жгучая боль. Наше бурение. Наша крошечная алмазная игла, которая пробудила его от забвения.
Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Видения отступили, но гул в голове остался. Я посмотрел на остальных. Они тоже это пережили. Лица у всех были бледными, покрытыми испариной.
Один из буровиков, молодой парень по имени Олег, вдруг вскочил. Его глаза были безумными.
— Мы не должны этого делать! — закричал он. — Он не враг! Он… он страж! Он спит, чтобы сдерживать другое, то, что под ним! Если мы его разбудим до конца, оно вырвется!
Он бросился к двери, пытаясь её открыть.
— Он зовёт! Он обещает нам! Вечность!
Двое других бойцов схватили его, пытаясь успокоить. Он вырывался, кричал что-то бессвязное про чёрное солнце и город-тюрьму.
Волков, который до этого сидел, вжавшись в угол, вдруг подал голос. Его лицо было пепельным.
— Инфразвук. Терапевтическое воздействие. Он проецирует образы, основанные на наших архетипах страха и надежды. Олег, то, что вы видите, — это нереальность. Это оружие. Он пытается сломить нашу волю.
Но было поздно. Психика Олега не выдержала. Он выхватил из-за пояса нож и с нечеловеческой силой отшвырнул державших его товарищей. Он не бросился на нас. Он бросился к единственному работающему радиометру, стоявшему на столе.
— Не позволю! — визжал он. — Вы не должны его тревожить!
С этими словами он разбил прибор ножом, а потом вонзил нож себе в грудь.
Всё произошло за несколько секунд. Мы стояли в шоке, глядя на тело на полу. Левиафан не просто атаковал нас снаружи — он проникал в наши головы, обращал нас друг против друга, превращая наш последний оплот в камеру пыток. Раскол произошёл. Слабое звено сломалось.
И его поступок, его безумная жертва чуть не стала фатальной для всех.
Я подбежал к остаткам радиометра. Прибор был разбит, но я понял, что именно увидел Олег. Перед тем, как его разум помутился, он, должно быть, заметил то же, что и я сейчас. На уцелевшей шкале прибора стрелка показывала не просто высокий уровень радиации. Она медленно, но верно ползла вверх.
И источник этой радиации был не там, где находился Левиафан. Он был глубже. Гораздо глубже.
Олег был прав. Левиафан был не угрозой. Он был тюрьмой. Или тюремщиком. А мы своими действиями пытались вскрыть самую древнюю и самую страшную тюрьму на планете.
Но это осознание уже ничего не меняло. Паразиты снаружи, безумие внутри и лёд, тающий под ногами. У нас не было выбора. Мы должны были обрушить эту тюрьму, запечатать её ещё на один миллион лет — даже если это означало похоронить вместе с ней и самих себя.
Дроздов посмотрел на меня. Его лицо было каменным.
— Пора, Малышев. Со мной.
Самоубийство Олега стало тем последним толчком, который выбил нас из оцепенения. Ужас от его поступка смешался с холодной, животной решимостью. Мы больше не размышляли о природе угрозы, о её мотивах или о том, что может быть ещё глубже.
Все эти космические драмы и древние тайны сжались до одной простой, первобытной задачи — выжить в следующие десять минут.
Мы стояли над телом товарища, и в этой мёртвой тишине, нарушаемой лишь гудением генератора и низким гулом в головах, наш последний военный совет был коротким и почти безмолвным.
Дроздов не произносил речей. Он просто посмотрел на нас, на восьмерых оставшихся в живых, и его взгляд был тверже стали.
— План прежний, — сказал он. — Малышев, берём взрывчатку. Остальные — прикрытие. Действуем быстро. Вопросы?
Вопросов не было. Все всё понимали.
Волков подошёл ко мне, пока я проверял детонаторы. Его руки тряслись, очки съехали на нос.
— Григорий Евгеньевич… — прошептал он. — Если… если там внизу действительно что-то ещё, наш взрыв… он может нарушить целостность сдерживающего поля или что там у него…
— Аркадий Семёнович, — прервал я его, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, — прямо сейчас нас пытаются съесть твари размером с волка, а лёд под нами тает. Давайте решать проблемы по мере их поступления.
Я не был жесток. Я был напуган до смерти. И единственный способ не сойти с ума — это сосредоточиться на конкретной инженерной задаче: подготовить заряд, протянуть кабель, нажать на кнопку. Всё остальное — философия, которая сейчас была нам не по карману.
Мы с Дроздовым надели на себя всё, что могло хоть как-то защитить: тулупы, ватные штаны, каски. Мы взяли два ящика с тротиловыми шашками. Каждый ящик весил двадцать килограммов. Дроздов взял автомат, я — моток детонационного шнура и ракетницу, которую мы забрали у мёртвого Лугового.
Мы подошли к двери.
— За ней нас ждал не просто враг. Нас ждала чужая, враждебная экосистема, которая уже почувствовала вкус нашей плоти.
— Огонь по готовности, — скомандовал Дроздов в тишину модуля. — Не жалеть патронов. Наша жизнь зависит от того, сколько секунд вы нам дадите.
Он кивнул мне. Я глубоко вздохнул, задержал дыхание — и рванул дверь.
Продолжение следует...