Слова ударили, как молния в ясный день — ослепили. «Кирилл» — имя, что он шептал ночами в камере, представляя его лицо: маленькое, с веснушками; смех, что эхом отдавался в воспоминаниях.
— Ты убийца! — кричала жена в суде, слёзы текли по лицу. — Не подходи к нам, к Кириллу!
А теперь — возможность. Дверь, что приоткрылась, с теплом внутри.
Михаил встал, держа ребёнка крепче. Тепло его тела грело грудь.
— Докажите. Покажите Анну. Не слова, а глаза. Её глаза.
Соколов кивнул медленно, как будто взвешивая.
— Завтра. Но сегодня ночь долгая — с её тенями. Они могут прийти. Их уши чуткие. Ешьте, пейте, подкрепитесь. Икра не зачерствеет. И подумайте. Это ваш шанс на искупление. На скальпель в руках снова — не в воспоминаниях.
Часы тикали, отмеряя время, как песок в часах судьбы. Стрелки ползли медленно, монотонно, эхом в тишине гостиной. Михаил сидел за столом, механически жуя закуски. Вилка ковыряла икру, но вкус был как пепел — сухой, безвкусный, несмотря на соль и жир.
Ребёнок — теперь он знал его имя из бумаг в папке — Иван. Маленький Иван с ДНК, что могла изменить мир или разрушить его, как бомба в колыбели.
Соколов ушёл в кабинет. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив его одного с мыслями и пламенем в камине, где поленья потрескивали, выбрасывая искры, как мысли, что вспыхивали и гасли.
Михаил думал о прошлом — о той операции на Анне...
---
Сирена скорой разрезала ночь, как нож. Кровь на простынях — алые пятна, что впитывались в ткань. Её слабый пульс под пальцами — сорок ударов: граница, где жизнь висит на волоске.
— Держись, девочка, — шептал он ассистенту. Перчатки скользкие от крови, лампы слепили, пот стекал по спине. — Ты справишься. Дыши со мной.
Швы, зажимы, переливания. Часы слились в вечность. Но она выкарабкалась. Её грудь поднялась в первый вдох.
А он? Выжил ли после?
Камера, суд, жена, что ушла с Кириллом. Её слова: «Ты всегда выбирал работу, Миша, а теперь это...» Воспоминания нахлынули. Елена — жена — с её тёплыми руками, что гладили по утрам, и упрёками вечером: «Миша, когда мы увидим тебя дома — не в халате?»
Сын Кирилл — трёхлетний сорванец с копной светлых волос, бегающий по квартире с игрушечным стетоскопом, прижимая его к груди плюшевого мишки: «Папа-доктор, лечи меня, я болю!» Смех его звенел, как музыка. А потом — арест ночью, с наручниками на запястьях — холодными, как лёд; полицейские в масках, что врывались, переворачивая мебель.
— Папа плохой? — спросил Кирилл, стоя в пижаме, глаза круглые от страха, когда его уводили.
И этот вопрос жрал его изнутри пять лет, как червь яблоко.
Теперь Соколов предлагает искупление — золотой билет. Анна, Иван, Кирилл. Но цена...
Ввязаться в войну с Волковыми — с семьёй, чьи щупальца тянутся до самых верхов: от Кремля до банковских подвалов. Деньги, политика, даже церковь — всё куплено. Их адвокаты жрут приговоры на завтрак. Они не простят. Их месть — как яд: медленный, но верный.
Михаил встал, подошёл к окну — тяжёлому, с бархатными шторами, что отражали пламя. За стеклом — тёмная аллея посёлка. Снег падал тихо, пушистыми хлопьями, укрывая следы, как покрывало. Вдали — огни других домов, где спят те, кто не знает о тенях. Их жизни — в тёплых постелях, с нами.
А завтра...
Уйти? Подумал он, прижимая лоб к стеклу — холодному. С ребёнком — в ночь? Куда? На улицу, как она, в сугроб, с хрипом в груди?
Нет. Он не мог. Не после того хрипа в переулке. Не после портрета на камине, что смотрел на него, как призрак.
Дверь кабинета скрипнула, как старая кость, и вышел Соколов с телефоном в руках. Экран светился синим, голоса в трубке бормотали тихо.
— Звонок. Они знают. Охрана на подходе. Их внедорожники уже на трассе. У нас час. Может, меньше.
Михаил кивнул, беря свёрток крепче. Тепло Ивана успокаивало.
— Куда?
— Не здесь. Это клетка. В подвал. Там лаборатория — моя, не импровизированная. Анализы, документы в сейфе. И оружие, если придётся. Старое, но надёжное — отцовское.
Они спустились по лестнице, скрытой за книжным шкафом. Полки с томами по криминалистике сдвинулись с шорохом, как в фильме. Ступеньки были крутыми, сырыми. Воздух стал тяжёлым, с запахом земли.
Подвал был не подвалом — стерильная комната, как операционная из его прошлого: столы с пробирками, что блестели в свете ламп; мониторы, гудящие тихо; холодильники, где жужжал компрессор, храня секреты в холоде.
Соколов включил свет — флуоресцентный, резкий. И Михаил увидел на столе фото Анны — постаревшей, с впалыми щеками от болезни, но с теми же глазами: серыми, полными огня. Капельница в вене, трубка, что кормит надеждой.
— Она в частной клинике за городом — в «Лазури». Белое здание на холме, с видом на лес. Рак крови — лейкемия. Лечение не помогает. Химия жрёт её изнутри, как огонь бумагу. Но кровь Ивана... Укол — и регенерация. Клетки, что борются, как армия.
Соколов замолк, глядя на ребёнка. Рука его дрогнула, коснувшись одеяла.
— Это шанс. Не только для неё.
Внезапно — шум наверху. Грохот, как падение тела. Крики — приглушённые, но злые.
— Где он? Ребёнок! — прошептал Соколов, хватая пистолет из ящика. Металл блеснул холодно. Рукоять легла в ладонь, как старая привычка.
Михаил прижал Ивана к груди. Ткань куртки смялась.
— Не сегодня, — подумал он. Адреналин хлестнул по венам. — Не этот ребёнок. Не эта жизнь.
Дверь наверху распахнулась с треском дерева, что ломается, как кости. И в дом ворвались тени — трое мужчин в чёрном, с автоматами наперевес. Профессионалы, не случайные грабители. Движения точные, как у солдат. Лица в масках, глаза — белки в прорезях.
— Волковы, — понял Михаил. Инстинкт врача сменился звериным. Сердце заколотилось.
Соколов выстрелил первым. Пуля вышла с хлопком, срикошетила от стены, высекая искры. Один из нападавших упал — тело дернулось, как рыба на крючке. Но остальные двинулись вперёд. Шаги тяжёлые — ботинки по паркету!
— Держи ребёнка! — крикнул Соколов, толкая Михаила к дальней двери. Плечо его ударило в стену — боль прострелила.
— Там туннель. Ведёт в гараж. Бетонный, как бункер.
Михаил побежал, слыша выстрелы за спиной. Эхо гремело в подвале, как гром. Лампы мигали, тени плясали дико. Сердце колотилось, как барабан в груди. Адреналин разливался по венам — горячий, жгучий. Он — хирург, не боец. Руки — для скальпеля, не для курка. Но инстинкт выживания был сильнее. Толкал вперёд.
Подвал трясся от шагов преследователей. Пыль сыпалась с потолка, как снег.
— Быстрее! — подгонял он себя, прижимая Ивана. Кроха пискнул, но не заплакал — словно чувствовал бурю.
Туннель был узким, сырым. Стены — бетонные, шершавые. Вода капала с потолка, эхом в тишине. Свет от фонарика Соколова, который он сунул в карман перед бегством, плясал на стенах — жёлтый, дрожащий, отбрасывая тени, как призраки.
В конце — дверь в гараж. Тяжёлая, железная, с ржавыми петлями. Михаил распахнул её плечом. Петли взвыли. И холодный воздух ударил в лицо — сырой, с запахом бензина и резины.
Машины. Чёрный джип — массивный, как танк. Ключи в замке, болтающиеся, как приглашение.
Он запрыгнул внутрь, укладывая ребёнка на пассажирское сиденье. Ремни защёлкнулись. Завёл мотор. Ключ повернулся с хрустом. Рёв двигателя заглушил выстрелы. Вибрация прошла по телу, как дрожь земли.
Соколов влетел последним. Дверь хлопнула. Кровь на плече — тёмное пятно расползалось по рубашке, как чернила.
— Они прорвались! — проорал он, хватаясь за ручку. Лицо бледное, губы сжаты. — Гони! Не оглядывайся!
Михаил вдавил педаль газа. Джип рванул вперёд, выламывая ворота гаража с металлическим скрежетом. Снег хлестнул по стеклу. Фары осветили аллею — белую полосу в темноте.
В зеркале заднего вида — преследователи. Два внедорожника — чёрные, как ночь, мчащиеся следом. Фары слепили, как глаза зверей.
Пули свистели, разбивая заднее стекло с треском. Осколки посыпались, как дождь. Одна чиркнула по плечу Соколова. Он зашипел, но не отступил.
— Куда? — крикнул Михаил, маневрируя по скользкой дороге. Шины буксовали на льду. Машина виляла, как пьяная. Руки вцепились в руль, костяшки побелели.
— В сторону старого моста! Там засада — мои люди. С пулемётами и гранатами. Прикрою.
Дорога виляла, как змея в агонии. Снег слепил. Фары выхватывали сугробы — белые стены, что надвигались. Михаил вёл, вспоминая навыки из молодости: гонки на «Жигулях» с друзьями по просёлкам, ветер в лицо, смех, адреналин, что пьянил сильнее вина.
Один внедорожник приблизился, тараня бампер. Удар — металл смялся. Джип качнуло, но он выровнял, газанул. Соколов выстрелил в ответ через разбитое стекло. Пистолет дымился. Пуля попала в колесо — и машина слетела в кювет, перевернулась, взорвалась огненным шаром. Пламя взметнулось, освещая ночь оранжевым.
Один остался.
— Держись! — выдохнул Соколов, вытирая пот со лба. Кровь капала на сиденье.
Но преследователь был упорным, как волк на охоте. Джип их нес — пули пробивали кузов с глухим стуком. Одна чиркнула по плечу Михаила — жгло, как огонь. Тёплая струйка потекла по рукаву. Но он не остановился. Зубы сжал. Фокусируясь на дороге.
Мост впереди — старый, ржавый, над замёрзшей рекой, где лёд трещал под ветром. Прутья барьера прогнулись от времени.
И там — вспышки фар. Сирены воют. Не полиция. А люди Соколова — частная охрана, нанятая им в отставке. Силуэты в бронежилетах, с оружием, что сверкало.
Джип преследователя врезался в барьер с грохотом. Мост задрожал, как в землетрясении. Обломки полетели. Михаил газанул, перелетев через трещину в асфальте. Машина приземлилась с ударом — подвеска взвыла, но выдержала.
За спиной — взрыв. Огненный шар осветил реку. Осколки металла посыпались в воду, шипя на льду.
Они выехали на трассу, оставляя позади хаос. Фары резали темноту. Скорость рвала ветер.
Соколов перевязывал плечо тряпкой от рубашки — импровизированная повязка. Кровь пропитывала ткань.
— Теперь верите? — спросил он. Голос хриплый, но твёрдый. — Это не сон. Это война.
Михаил кивнул, трогая рану на своём плече. Пальцы мокрые от крови. Боль пульсировала.
— Верю. Но это только начало, Артём Игоревич. Только начало.
Рассвет застал их в придорожном мотеле — обшарпанном, с облупившейся краской на стенах и неоновой вывеской, мигающей «Свободно» красным, как рана. Комната пахла сыростью и сигаретами. Кровать скрипела, как старая телега, но была тёплой.
Соколов позвонил своим по спутниковому телефону. Голос его был командным, коротким, чётким:
— Улики сжечь. Анну эвакуировать срочно.
Через час приехал врач — свой, в потрёпанном «Вольво», с сумкой инструментов, что звякали, как колокольчики. Он зашил рану Михаила под местной анестезией. Игла входила в кожу — швы ровные, как его собственные в лучшие дни. Вколол антибиотики — ампула разбилась в шприце, жидкость вошла в вену холодом.
Теперь Михаил сидел у окна, кормя Ивана из бутылочки. Смесь теплилась в руках. Ребёнок жадно сосал, глазки закрыты, губы чмокают тихо.
И в этот момент Михаил почувствовал странное тепло — отцовское, давно забытое, как эхо из прошлого, когда Кирилл был таким же крохой на руках.
Соколов, бледный от потери крови, но собранный, диктовал по телефону детали. Слова его были как пули:
— Перекройте посёлок. Камеры — стереть. Следы — заметить.
Потом повернулся к Михаилу, наливая кофе из термоса. Пар клубился.
— Она в клинике «Лазурь» — за два часа езды на север, через леса, где сосны стоят стражей. Частная. Моя. С врачами, что не болтают, и охраной, что стреляет первой. Там её держат под присмотром. Капельницы капают, мониторы пищат. Но Волковы знают. Их люди везде — в униформах и в костюмах. Глаза — в каждом углу.
Михаил отставил бутылочку, укачивая Ивана. Ручка крохи жалась к пальцу — доверчиво.
— Расскажите о ней. Об Анне. Что с ней теперь? Как она? Держится?
Соколов вздохнул. Глаза его потеплели — редкое зрелище для бывшего следователя, чьё лицо обычно было маской. Он откинулся на стуле. Кофе дымился в руках.
— После операции она стала активисткой. Огонь в крови загорелся. Училась на юриста: днём — лекции, ночью — копает под клиники, хакерские курсы онлайн, документы, что крадёт из сетей.
— Встретила Сергея — моего агента. Высокого парня со шрамом на щеке. Внедрился в Волковых как телохранитель Ольги — тень за спиной. Любовь, романтика в перерывах между слежкой: шёпот в кафе, поцелуи в машинах. Но потом — беременность. Тест положительный — как приговор.
— Сергей узнал об экспериментах. Они модифицировали эмбрионы в пробирках, под микроскопами, делая суперлюдей для продажи элите: тела без болезней, умы — острые, как бритва. Иван — прототип, первый успех: устойчив к раку, инфекциям, что косят людей; клетки, что регенерируют, как у ящерицы.
— Сергей передал данные мне — флешку в перчатке. Но Волковы узнали. Их сеть чует предателей. Убили его: «несчастный случай на охоте» — пуля в спину, якобы оленя промахнулся.
Михаил сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Ещё одна смерть на совести Волковых. Ещё один шрам на мире.
— Анна узнала? О ребёнке? О Сергее?
— Да. Скрыла его у сестры — той женщины в сугробе — в крошечной квартире на окраине, с обоями в цветочек и качающимися лампами. А сама... Рак пришёл внезапно, как вор ночью. Генетический — от отца, Волкова. Ирония судьбы: кровь предателей в жилах.
— Боли, ночи без сна. Но она держалась. Звала вас, Михаил: «Только доктор Белов поймёт. Он спас меня раз — спасёт снова». Я устроил ключ, адрес на квитанции, курьершу с ребёнком. Но не думал, что так быстро... Что они учуют.
Дверь мотеля скрипнула, как сустав, и вошёл врач с кофе и газетами — стопка свежая, чернила пахнут.
— Новости: взрыв в элитном посёлке. Полиция расследует, подозревают газ.
Соколов усмехнулся. Губы искривились.
— Мои люди работают. Дымовая завеса. Но нам нужно двигаться. Солнце встаёт.
— Возьмёте Ивана? Вы его щит теперь.
Михаил посмотрел на спящего ребёнка — головка на его плече, дыхание ровное.
— Мой? Нет. Но... ответственность — да. Как за пациента на столе. Возьму. А вы? Не отстанете?
— Я прикрою. Отвлеку их фургонами, ложными следами. Встретимся у клиники — на холме, под соснами.
Они разъехались на разных машинах. Михаил с ребёнком — на седане, сером, неприметном, как тень. Двигатель урчал тихо. Соколов — на фургоне, что скрывал арсенал.
Дорога вела через леса — густые, с соснами, что стояли стражами. Снег таял под колёсами, обнажая грязь и лужи, что блестели, как зеркала.
Мысли Михаила кружили, как листья в вихре. Сын Кирилл — с его рисунками и вопросами. Соколов обещал найти его, привезти: «Папа вернулся». Жена Елена... Нет, другая Ольга — Волкова. Имя кольнуло, как игла. Совпадение? Нет. Русская классика: Ольга, как в «Горе от ума» — умная, но в тенях.
— Она знала? — подумал он. — О Волковых? О крови?
Клиника «Лазурь» возникла внезапно — белое здание на холме, окружённое соснами, что качались на ветру, как стража. Окна светились мягко — обещание покоя.
Охрана у ворот кивнула — свои. Пропуск махнули. Шлагбаум поднялся.
Михаил прошёл внутрь с Иваном на руках. Коридор пах стерильностью. Полы блестели. Медсестра повела его — шаги её были тихими, в тапочках — к палате в конце.
Анна лежала у окна — худая, как тень, с капельницей в руке, трубкой, что капает прозрачной жидкостью. Кожа бледная, как пергамент. Но глаза — те же: серые, глубокие. Загорелись, когда она увидела его — вспыхнули, как искра.
— Доктор Белов... Вы здесь? Как в сказке или в кошмаре? Папа звонил. Сказал...
Он кивнул, садясь рядом. Стул пластиковый, скрипнул. Рука её коснулась его — слабая, но тёплая.
— Да. И я принёс твоего сына. Ивана. Он в порядке. Сильный, как ты.
Слёзы потекли по её щекам — солёные дорожки на коже. Она протянула руки, дрожащие, и Михаил передал Ивана. Свёрток перекочевал. Мать прижала его к груди, шепча:
— Мой мальчик... Мой, с твоей кровью, Сергей.
Губы её коснулись головки — поцелуй лёгкий, как перышко. Ребёнок зашевелился, пискнул, узнавая запах.
Но радость длилась недолго — как вспышка.
В коридоре — шум. Топот ног. Выстрелы — сухие, как хлопки. Эхом по стенам.
Волковы нашли. Их тени проникли, как дым.
Палата взорвалась хаосом. Дверь распахнулась с ударом. Влетели двое — в масках, чёрных, как ночь, с пистолетами в руках. Дуло — чёрное, зияющее.
— Ребёнка! Отдайте, или все умрёте! — заорал один. Голос искажённый, но злой, как рык.
Михаил среагировал мгновенно — хирургическая точность. Схватил стул у стены — металлический, тяжёлый — швырнул в нападавшего. Вращение в воздухе. Удар пришёлся в плечо. Пистолет выстрелил в потолок. Штукатурка посыпалась, как снег.
Анна закричала, прижимая Ивана. Тело её сжалось — защитное.
Второй метнулся к ней. Рука вытянута, пальцы — когтистые. Но Михаил был быстрее. Годы в операционной научили скорости. Локоть — в солнечное сплетение. Удар точный. Воздух вышел из лёгких нападавшего хрипом. Колено — в пах. Хруст. Он согнулся, как лук.
И Михаил добил его уколом в шею — импровизированный шприц из капельницы, отсоединённый, с воздухом внутри. Толкнул в вену.
«Эмболия», — подумал он мрачно. Тело упало, дергаясь. Не убийство. А медицина. Наоборот. Карма.
Первый встал, качаясь, целясь. Дуло — на уровне глаз. Но дверь за спиной Михаила открылась с треском. Соколов с револьвером в здоровой руке, плечо перевязанное, лицо в поту. Выстрел — громкий, в замкнутом пространстве. Нападавший упал. Пуля в груди. Кровь растеклась по полу — красная лужа.
— Чисто? — спросил Соколов, оглядываясь. Пистолет дымился. Запах пороха висел.
Михаил кивнул, помогая Анне встать. Рука её дрожала, но держалась за его плечо.
— Пока. Но их больше. Слышу в коридоре.
Они выбежали в коридор. Стрельба эхом отдавалась по стенам — белым, стерильным. Пули рикошетили от шкафов. Охрана клиники отстреливалась из укрытий. Но Волковы были подготовлены. Гранаты катились по полу. Дым валил — серый, удушающий. Кашель рвал горло.
— Эвакуация! К выходу! — крикнул Соколов, ведя их к запасному выходу. Рука на пистолете. Шаги быстрые.
Снаружи — вертолёт. Лопасти крутятся. Рёв мотора заглушает всё. Пилот в кабине машет рукой.
Они забрались внутрь. Дверь захлопнулась. Машина взмыла. Земля ушла вниз, оставляя позади дымящееся здание. Огонь лизал стены.
Анна держала Ивана, шепча молитвы. Слова сливались с шумом:
— Господи, сохрани...
Слёзы высыхали на ветру.
Михаил смотрел вниз. Фигурки бегают, как муравьи. Выстрелы — как фейерверк, красные вспышки в дыму.
— Куда теперь? — спросил он, голос перекрывая гул.
Соколов, бинтуя руку свежей повязкой, ответил:
— Карта в руках. На север. К моим старым связям — усадьба у озера. Заброшенная снаружи, но внутри — крепость. Там лаборатория настоящая — с центрифугами и спектрометрами, не подвал. Сделаем анализ крови, полный. Вылечим её — шаг за шагом.
Но в глазах его была тень — тёмная, как ночь.
— И Волковы? Они не остановятся.
— С ними разберёмся. У меня есть записи — ваши старые улики, флешки, фото, голоса на диктофоне. Опубликуем — и их империя рухнет, как карточный домик. Заголовки взорвут прессу.
Вертолёт летел над лесами — густыми, бесконечными. Солнце вставало, окрашивая снег в розовый — нежный, как надежда.
Михаил смотрел на Анну. Она улыбалась слабо, качая сына. Рука её гладила головку.
«Искупление», — подумал он. Ветер хлестал по лицу через открытое окно. Но знал: это не конец. Тени длинны. Волковы кусаются.
Север встретил их туманом — густым, как молоко — и озером, замёрзшим, с трещинами, как в стекле. Усадьба — заброшенная снаружи, с покосившимся забором и плющом на стенах. Но внутри — оазис: комнаты с коврами, камины, что греют, и лаборатория в пристройке — белая, стерильная, с гудящими приборами.
Здесь ждали учёные в белых халатах, очки на носах. Оборудование в контейнерах, разобранное, как пазл. Даже детская кроватка для Ивана — с балдахином, мягкая.
Анна прошла обследование. Укол крови сына — тонкая игла вошла в вену. Жидкость красная, тёплая. Капли в пробирке. И первые результаты удивили всех: ремиссия началась уже через часы. Анализы показали — опухоли сжимаются, клетки отступают.
— Чудо! — прошептала она, обнимая Михаила. Руки её были слабыми, но тёплыми. Глаза блестели. — Твоё чудо, доктор. Твои руки и его кровь!
Но чудеса недолговечны, как снег в марте.
Соколов принёс новости на рассвете — кофе в руках, лицо хмурое.
— Волковы активизировались. Дмитрий Волков, наследник, с его волчьей ухмылкой, объявил охоту. Награда за голову предателя Белова — миллионы в тенге. Объявление в даркнете.
— А ещё... Ольга Волкова. Сестра Дмитрия — ледяная красавица с дипломом биолога из Гарварда. Волосы платиновые, глаза голубые, как ледники. Она возглавляла генный отдел клиники. Пробирки в руках — как скипетр.
— Ольга? — переспросил Михаил. Имя эхом отозвалось. — Как моя? Как ваша жена?
— Совпадение имён или нет — русская традиция: Ольга везде. Ваша Ольга — дальняя родственница, бастард ветви Волковых. Кровь, что течёт тонкой струйкой. Она ушла от вас не от позора, от страха. Знала правду о семье, о подвалах. Хотела защитить сына. Увезла Кирилла, чтобы тени не коснулись.
Михаил замер. Мир сузился до точки.
— Кирилл... часть этого? Кровь Волковых в нём — ген, что может быть ядом?
— Где он? Скажите адрес. Сейчас поеду.
Соколов положил руку на плечо — тяжёлую, как якорь.
— В школе-интернате под Москвой, с видом на парк. Под присмотром моих. Безопасно. Но... чтобы забрать его, нужно закончить войну. Разрезать узел.
В ту ночь Михаил не спал. Луна светила через окно серебряным светом. Шёл по берегу озера. Снег хрустел. Курил старую пачку сигарет. Дым вихрился, унося мысли.
Вспоминал жену — её смех над ужином, слёзы в суде: «Ты не убийца, Миша. Но они сделают из тебя монстра. Уходи с нами».
Теперь он понимал её глаза — страх, не ненависть.
Утром пришёл курьер. Диск в конверте, без марки. Внутри — записи, операции, видео с камер, списки доноров, имена, что мертвы, голос Ольги Волковой — холодный, как сталь: «Кровь — товар. А товар должен быть чистым. Без примесей совести».
Соколов собрал команду за столом. Карты расстелены. Кофе дымится.
— Публикуем завтра через анонимные каналы. Хакеры разошлют.
— Но сначала — удар в сердце. Усадьба Волковых на окраине — как крепость с рвом.
— Михаил, вы с нами? Ваши руки — для скальпеля. Но сегодня — для правды.
Он кивнул. Кулак сжался.
— С вами. До конца.
Атака началась на рассвете — розовом, туманном. Усадьба Волковых — особняк на окраине, как крепость из камня. Ворота кованые. Охрана с собаками.
Соколов с людьми прорвался через периметр. Гранаты катились. Дым валил. Выстрелы трещали, как фейерверк.
Михаил шёл сзади. Револьвер в руке — тяжёлый, неудобный. Пот на ладонях. Но шаг твёрдый. Не хирург — воин. Сердце билось ровно.
Анна осталась с Иваном в усадьбе под защитой снайперов на крыше.
В холле — Дмитрий Волков. Высокий, с лицом, как у волка: скулы острые, глаза жёлтые. Рядом — Ольга в чёрном платье. Шёлк шуршит. Пистолет в руке — тонкой, как перо.
— Белов, — усмехнулся Дмитрий. Зубы блеснули. — Вернулся из мёртвых? Зачем? За деньгами? За местью? Или за ребёнком, что не твой?
Михаил поднял оружие. Дуло смотрело в грудь. Палец на спуске дрожал слегка.
— За жизни, которых вы отняли. Тысячи — в подвалах и фургонах. За Сергея. За женщину в сугробе.
Ольга шагнула вперёд. Глаза её холодные, как лёд. Но в глубине — трещина.
— Вы не понимаете, доктор. Мы дарим бессмертие. Эликсир для мира. Ребёнок — будущее. Ген, что спасёт миллионы.
— Отдай его — и ваш сын. Кирилл будет в безопасности. Обещаю. Как сестра.
Имя сына — как удар под дых. Михаил дрогнул. Воспоминания о Кирилле, его рисунках...
Но Соколов выстрелил — в плечо Дмитрия. Кровь брызнула. Он зарычал, упав.
Бой разгорелся. Пули свистели. Крики. Кровь на коврах персидских — красные пятна на узорах. Охрана падала — тела в кучах.
Михаил бросился к Ольге — не стрелять, а схватить за руку, скрутить. Пистолет упал с звоном. Она сопротивлялась, царапая ногтями, как кошка. Тело извивалось. Но он был сильнее. Прижал к стене. Дыхание тяжёлое.
— Зачем? — шептал он, лицо близко к её. — Зачем всё это? Власть? Деньги? Или страх?
Она плюнула в лицо. Слюна тёплая. Но в глазах — трещина. Слёзы блеснули.
— За власть! Как и вы — за скальпель, за контроль над жизнью. Но это не игра, доктор. Это эволюция.
Соколов добил охрану. Выстрелы смолкли. Усадьба пала. Тишина упала, как покрывало.
Диск с уликами ушёл в сеть. Заголовки взорвались мгновенно: скандал в элите, органы на чёрном рынке, Волковы — каннибалы в костюмах. Пресса ревела. Политики прятались.
Волковы сдались. Дмитрий — в наручниках, плечо перевязанное, глаза в ненависти. Ольга — в слезах, на коленях, платье в крови.
— Это не конец, — прошептала она Михаилу. Голос сломленный.
Но он знал: конец. Разрез сделан. Рана заживёт.
Месяцы спустя Михаил стоял у окна скромной квартиры — не дворца с коврами и слугами, а дома, с запахом кофе и игрушек. Солнце светило в стекло.
Кирилл бегал по комнате — семилетний вихрь со светлыми волосами, с машинками в руках, звал:
— Папа, поиграй! Смотри, как едет!
Смех его звенел — чистый, как родник.
Ольга, бывшая жена, ушла. Но оставила сына на пороге с сумкой:
— Для него, Миша. Он спрашивал о тебе.
Анна выздоравливала. Румянец вернулся. С Иваном на руках — теперь семья. Не кровь Волковых, а их собственная. Соколов — дедушкой, с морщинками у глаз.
Соколов заглянул с бутылкой вина — старой, пыльной.
— Портрет? Хотите на стену, как в том доме?
Михаил улыбнулся, качая Ивана на коленях.
— Нет нужды. Живём. Без рамок.
Они чокнулись. Стекло звякнуло.
— За жизни. За искупление.
Вино тёплое, как надежда.
Но в глубине души Михаил знал: тени прошлого не уходят полностью. Они ждут в углах, в тишине ночей. А он готов — со скальпелем в руках снова, в больнице, где спасает, или с ключом в кармане, если тени вернутся.
Жизнь — операция бесконечная. И он — хирург.