— Дальний, Дальний! Алиса, прием! Ты меня слышишь? Что у вас там творится? Приборы зашкаливают!
— Слышу тебя, база, — Алиса прижала тангенту, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода, просачивающегося даже сквозь двойные рамы. — Ветер двадцать пять, порывы до тридцати. Видимость... ну, скажем так, я не вижу даже собственных перил на крыльце.
— Петрович вернулся, Алиса. Не пробился он. Перевал завален, там сейчас ад. МЧС добро не дает, техника встала. Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — она выдохнула, и облачко пара повисло в воздухе комнаты. — До третьего января я одна.
— Прости, девочка. Продукты есть? Дрова?
— Есть. Не переживай, Глеб. Я здесь не для того, чтобы развлекаться. Переживу. Конец связи.
Она бросила микрофон на стол. В динамике еще что-то хрипело — наверное, диспетчер пытался поздравить с наступающим, — но Алиса щелкнула тумблером, отсекая мир. Тишина навалилась мгновенно, тяжелая, плотная, нарушаемая лишь воем ветра за стенами.
Тайга не прощает ошибок, это знают все. Но есть у нее черта еще страшнее: она ненавидит тех, кто пытается от нее спрятаться, кто думает, что бегство в глушь спасет от внутренних демонов. Алиса знала это правило, читала о нем в книгах Джека Лондона и Астафьева, но все равно приехала сюда, на край географии. Туда, где на сотни километров вокруг — только ели, напоминающие застывших часовых, снег, похожий на сахарную пудру с битым стеклом, и тишина, от которой звенит в ушах, как от контузии.
Метеостанция «Дальний Кордон» выглядела жалко и величественно одновременно. Крошечная деревянная щепка, брошенная чьей-то небрежной рукой в океан белого безмолвия. Потемневший от времени сруб из лиственницы, которая с годами становится твердой, как камень. Мачта с анемометром, похожая на обледенелый скелет гигантской цапли, и белая будка с термометрами — храм науки посреди дикого хаоса природы. Вот и весь мир Алисы на ближайшие полгода.
Ей было двадцать восемь. Возраст, который принято называть расцветом. Ее подруги сейчас нарезали салаты, спорили с мужьями о том, к чьей маме ехать первого числа, или выбирали обои в детскую. Алиса же выбрала ледяную пустыню. После мучительного развода, когда привычный мир, казавшийся таким прочным, рухнул за один вечер, оставив после себя лишь горький осадок предательства, грязные суды и раздел имущества, она вывела для себя новую аксиому: люди лгут. Всегда. Иногда из страха, иногда из выгоды, иногда из жалости.
А вот цифры — никогда.
Атмосферное давление, влажность, точка росы, скорость ветра — эти показатели были кристально честными. Если барометр падал, значит, будет буря. Он не мог передумать, не мог изменить свое решение, потому что «встретил другой барометр», который моложе и красивее. Он не мог сказать «дело не в тебе, дело во мне». Поэтому Алиса сбежала из шумного, лживого мегаполиса, сменив элегантные кашемировые пальто на тяжелый овчинный тулуп, а светские беседы о трендах — на сухие, лаконичные сводки в журнал наблюдений КМ-1.
Сегодня, тридцать первого декабря, природа, словно чувствуя уязвимость человека, решила устроить Алисе экзамен на выживание. С самого утра небо, обычно высокое и прозрачное, затянуло свинцовой, давящей пеленой. Воздух стал густым и тяжелым. А к обеду началось светопреставление. Ветер не просто дул — он выл, стонал и хохотал, словно тысячи голодных духов тайги, разбуженных чьей-то неосторожностью, рвались внутрь станции, требуя тепла и жизни. Снег перестал падать сверху вниз. Теперь он летел горизонтально, превратившись в ледяную шрапнель, больно жалящую лицо, стоило лишь приоткрыть дверь.
Алиса подошла к окну. Стекло давно затянуло толстым слоем узоров, оставив лишь крошечный глазок. Снаружи была тьма. Не просто отсутствие света, а осязаемая, живая тьма, поглотившая лес.
— Видимость — ноль, — вслух произнесла она, чтобы услышать свой голос. — Температура минус тридцать два. Ощущается как минус пятьдесят.
Она посмотрела на настенный календарь с изображением щенков, оставшийся от прежнего хозяина. Красная цифра 31 выглядела почти издевательски, как насмешка цивилизации над дикой реальностью. Сменщик, пожилой, прокуренный метеоролог Петр Иванович, должен был привезти не только продукты и почту. Он был ниточкой, связывающей ее с человечеством. Он вез рассказы, запах бензина и табака, новости. Но теперь эта ниточка оборвалась.
Она осталась одна. Совсем одна в радиусе пятидесяти километров непроходимой тайги. И эта мысль, которая раньше казалась ей спасительной («наконец-то покой!»), сейчас холодила спину сильнее сквозняка.
Алиса поставила закопченный чайник на печку-буржуйку. Огонь уютно потрескивал, пожирая сухие березовые поленья, но этот уют был обманчивым, хрупким. Стены дома вздрагивали от особо сильных ударов ветра, словно огромный зверь проверял сруб на прочность плечом. Одиночество навалилось на нее тяжелой гранитной плитой. Не было ни елки, ни разноцветных гирлянд, ни шампанского. Только гул ветра в трубе и бесконечная ночь.
Чтобы не сойти с ума от тишины внутри и безумия снаружи, Алиса решила заняться делом. Она вспомнила о чердаке. Прежний смотритель, угрюмый старик, живший здесь пятнадцать лет, оставил после себя горы хлама, до которого у Алисы все не доходили руки.
Она накинула шаль и поднялась по скрипучей, крутой лестнице, освещая путь налобным фонариком. На чердаке пахло сухими травами — полынью и зверобоем, — старой пожелтевшей бумагой и пылью веков. Луч света метался по углам, выхватывая из темноты стопки журналов «Наука и жизнь» за семидесятые годы, сломанные охотничьи лыжи, подбитые камусом, и странный массивный предмет в углу, накрытый дерюгой.
Алиса стянула ткань. Под ней оказался деревянный ящик на изящных лакированных ножках.
Это была радиола. Легендарная «Ригонда». Алиса видела такие только в старых советских фильмах, которые любила смотреть бабушка. Полированный корпус темного дерева, тканевая обивка динамиков с золотистой нитью, пожелтевшие от времени клавиши, напоминающие зубы старика. Она провела пальцем по крышке, оставляя чистую полосу в бархатном слое пыли.
— Ну что, старушка, — прошептала Алиса, гладя лакированный бок. — Попробуем тебя оживить? Хоть музыку послушаем, раз гостей не предвидится. Может, поймаем Китай или, чем черт не шутит, ретро-волну.
С трудом, кряхтя от натуги и стараясь не оступиться на узких ступенях, она стащила тяжелый аппарат вниз, в жилую комнату. Водрузила на стол, сдвинув в сторону журнал наблюдений. Вилка была старая, советская, тонкая, но в переходник вошла туго. Алиса нажала широкую клавишу включения.
Тишина. Даже гудения нет.
— Конечно, — вздохнула она, чувствуя разочарование. — Лампы. Им же сто лет в обед.
Она развернула радиолу. Задняя стенка из картона с множеством вентиляционных дырочек держалась на честном слове. Внутри все было покрыто плотной серой паутиной. Одна из ламп, большая, грушевидная, была безнадежно черной, с белым налетом внутри — верный признак разгерметизации. Но Алиса не была белоручкой. Она умела паять, чинить генераторы и разбиралась в схемах. Она вспомнила коробку из-под обуви, которую видела в кладовке — там, среди ржавых гвоздей, лежали картонные коробочки с лампами, бережно подписанные чернильным карандашом.
Через двадцать минут, вытерев руки от пыли, Алиса вставила новую лампу в гнездо. Щелчок был приятным, механическим. Она снова нажала «Вкл».
Сначала ничего не происходило. Алиса уже хотела выдернуть шнур, как вдруг внутри корпуса, в глубине стеклянных колб, начал медленно разгораться теплый, живой оранжевый свет. Послышалось тихое, нарастающее гудение трансформатора, затем уютное шуршание в динамиках — звук просыпающегося времени. И, наконец, в углу шкалы загорелся зеленый «магический глаз» — индикатор настройки. Он сузился, фокусируясь, и посмотрел на Алису как живое существо, подмигивая в такт атмосферным помехам.
Алиса села на стул и начала медленно крутить большую, плавную ручку настройки. Красная стрелка ползла по шкале с названиями городов, многих из которых уже не существовало или они назывались иначе: Ленинград, Свердловск, Горький... Сквозь треск, писк и свист прорывались обрывки фраз на китайском, какой-то далекий джаз, тонущий в помехах, потом снова плотный белый шум.
Она искала музыку. Что угодно, лишь бы заглушить ветер. «Голубой огонек», «Иронию судьбы», новости о курсе доллара — все равно.
Внезапно сквозь плотную, как вата, пелену статики пробился голос. Он был на удивление чистым, но в нем не было праздничной интонации диктора. Это был мужской баритон, напряженный до предела, срывающейся на крик.
*«...Кедр! Кедр! Ответьте Борту ноль-четыре! Я вас не слышу. Кедр, прием! У меня отказ навигационного!»*
Алиса замерла. Рука застыла на ручке настройки. «Кедр» — это был позывной старого ведомственного аэродрома лесоохраны, который закрыли еще в конце девяностых. Сейчас там был просто пустырь, заросший молодым ельником и иван-чаем.
— Кто это шутит? — пробормотала она, оглядываясь на свою современную рацию. — Радиохулиганы? В такую погоду?
Она потянулась к служебной «Мотороле», стоящей на соседнем столе. Она всегда была включена на аварийной частоте. Но рация молчала. Зеленый огонек индикатора горел ровно, показывая, что канал чист. Никто не выходил в эфир.
Голос звучал только из старой «Ригонды», из глубины сорокалетней пыли и ламп.
«Кедр, у меня обледенение плоскостей! Видимость ноль. Иду по приборам, гироскоп заваливается! Топлива... черт, топлива минут на двадцать осталось. Кедр, дайте ориентир! У меня люди на борту... почта... груз... Кедр, ответьте!»
Алиса почувствовала, как ледяной холодок, не имеющий отношения к температуре в комнате, пробежал по позвоночнику. Это не было похоже на шутку. В голосе было столько неподдельного, животного ужаса и отчаянной надежды, что сыграть такое невозможно. Она слышала, как на заднем плане ревет мотор — надрывно, с перебоями, чихая.
Она прибавила громкость дрожащей рукой.
*«Диспетчер, я не вижу огней! Вы обещали почистить полосу! Кедр, я снижаюсь. Высота триста. Двести... Ни черта не видно! Метель стеной. Меня сносит вправо, на сопки!»*
Пауза. Длинная, мучительная. Только треск, похожий на звук рвущейся ткани мироздания. А потом голос снова возник, но теперь он звучал тише, глуше, обреченнее. Так говорит человек, который уже все понял:
«Ребята, если кто слышит... Борт ноль-четыре. Володя Скворцов. Передайте моей в Свердловск... Скажите, что я до последнего тянул. И всех с наступающим. С восемьдесят четвертым. Олимпийский мишка нам бы сейчас не помешал, чтобы улететь отсюда... Простите, мужики».
Алиса отшатнулась от радиолы, словно та ударила ее током. Стул с грохотом упал.
Восемьдесят четвертый. 1984 год. Сорок два года назад.
В памяти всплыли рассказы Петра Ивановича. Когда она только заступила на вахту, он, подливая ей крепкого чая, рассказывал местные байки. Про медведей-шатунов, про беглых зэков и про «новогодний рейс». Старенький биплан АН-2, «кукурузник». Он вез новогоднюю почту, подарки детям в дальние поселки и зарплату геологам. Пропал в канун 1984 года. Искали неделю, поднимали вертолеты, но буран замел все следы. Ни обломков, ни людей так и не нашли. Тайга просто проглотила его, не оставив даже масляного пятна.
— Этого не может быть, — прошептала Алиса. Она была ученым. Она верила в изобары, циклоны, фронты и термодинамику. Она знала, что радиоволны могут отражаться от ионосферы и улетать далеко, огибая земной шар, но они не путешествуют во времени! Это бред. Гипоксия? Угарный газ?
Но голос был здесь. В этой комнате. И мотор ревел, захлебываясь.
*«Кедр... Я вижу какую-то тень внизу. Может, лес пореже... Попробую тянуть туда. Господи, помоги».*
Алиса посмотрела на часы. Двадцать три сорок. До Нового года двадцать минут. До 1984 года — двадцать минут.
Логика кричала: «Выключи! Это галлюцинация! Ты переутомилась!». Сердце билось где-то в горле, заглушая логику: «Он жив. Прямо сейчас, в эту секунду, он жив и падает. И он просит помощи».
Алиса схватила микрофон от старой радиолы. Маленький, бежевый пластиковый прямоугольник. Она знала, что это просто динамик для караоке или записи, в этой модели нет передатчика! Это радиоприемник! Она не может ответить. Это технически, физически невозможно.
Но рука сама сжала теплый пластик. Она нажала на клавишу, которой переключались диапазоны УКВ-ДВ, просто чтобы почувствовать щелчок, механическое действие, подтверждающее реальность, и закричала прямо в ткань динамика:
— Борт ноль-четыре! Володя! Не снижайся! Там лес! Там сопки!
Тишина. Только треск. Алиса опустила голову, чувствуя себя идиоткой. Она орет в антикварный ящик с лампами, пытаясь спасти призрака. Слезы бессилия брызнули из глаз.
И вдруг сквозь треск, как удар хлыста:
*«Кедр?! Слышу вас! Плохо слышу! Помехи жуткие... Женский голос? Откуда... Где полоса? Дайте вектор! Я высоту теряю!»*
Алису затрясло так, что зубы стукнули о край микрофона. Он ее услышал. Законы физики рухнули, рассыпались в пыль, уступая место чему-то древнему и необъяснимому. В новогоднюю ночь время истончилось.
— Я не Кедр! — закричала она, глотая слезы и слова. — Я... я метеостанция! Полосы нет! Аэродром закрыт... то есть, его не видно! Не садись там!
*«Не понял вас! Что значит закрыт? У меня топлива на один круг! Куда садиться? Где озеро? Ориентир — озеро! Там лед должен быть!»*
Озеро. Длинное, вытянутое озеро «Зеркальное» в трех километрах от станции. Петр Иванович говорил, что зимой на него садились самолеты геологов, когда полосу заметало. Лед там ровный, как стол, и ветер сдувает снег.
— Озеро! — крикнула Алиса, вцепившись в край стола. — Иди на озеро! Курс... — она лихорадочно вспоминала карту, висящую в коридоре. — Курс от станции двести сорок!
*«Не вижу! Темно, пурга! Я в молоке иду! Мне нужны огни! Дайте огни, хоть костер, хоть что-нибудь! Я не могу садиться вслепую, я людей угроблю!»*
Алиса посмотрела в окно. Тьма была абсолютной. Даже если она включит прожектор на мачте, в такую метель его будет видно метров на пятьдесят. Свет рассеется в снежной круговерти. А до озера три километра. Три километра по пояс в снегу, через бурелом, в буран, который валит вековые сосны.
У нее было двадцать минут. Топлива у Володи — меньше.
— Я дам огни! — крикнула она, не зная, как это сделает, не имея ни малейшего плана. — Володя, держись в квадрате! Я сейчас! Ищи красный свет! Красную ракету!
Она бросила микрофон. Рациональная Алиса, которая всегда все планировала, писала списки и взвешивала риски, исчезла. Осталась только женщина, которая не могла позволить кому-то умереть в одиночестве в новогоднюю ночь, пусть даже этот кто-то умер сорок лет назад.
Сборы заняли три минуты. Алиса натянула поверх свитера еще одну шерстяную кофту, влезла в ватные штаны, застегнула тяжелый тулуп на все пуговицы. На ноги — унты. Шапку надвинула на самые глаза, замотала лицо шарфом так, что осталась только узкая щель.
Она схватила со стола мощный аккумуляторный фонарь — гордость современной техники, бьющий лучом на километр. В карман сунула ракетницу — старый сигнальный пистолет с тремя патронами, который лежал в сейфе на случай встречи с агрессивными медведями.
Дверь распахнулась с таким усилием, будто снаружи ее кто-то держал плечом. Ветер ударил в грудь, вышибая воздух из легких, словно боксер-тяжеловес. Снег мгновенно залепил очки.
Алиса шагнула в ночной кошмар.
Первые сто метров она прошла по инерции, на чистом адреналине. Ветер сбивал с ног, толкал в спину, потом в бок, пытаясь развернуть, запутать. Вокруг не было ничего — ни неба, ни земли. Только крутящийся белый хаос. Она знала направление — старая просека вела к озеру. Но просеку замело еще неделю назад, а сейчас и следов от нее не осталось.
Она шла, проваливаясь то по колено, то по пояс в рыхлый снег. Каждый шаг давался с боем. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут. Холод проникал под тулуп, находя лазейки в шарфе, кусая кожу ледяными зубами.
«Я не дойду, — мелькнула паническая мысль через пятнадцать минут борьбы. — Это три километра. Летом — час ходьбы. Сейчас — вечность. Я просто замерзну здесь, и найдут меня весной».
Но в ушах стоял голос Володи, полный любви и боли: *«Передайте моей в Свердловск...»*. Она не могла остановиться. Она тащила себя вперед, как бурлак баржу.
Через полчаса (или через пять минут? Время потеряло смысл) Алиса поняла, что сбилась с пути. Деревья вокруг стояли слишком густо, их ветви хлестали ее по лицу. Она уткнулась лицом в кору огромной сосны и сползла вниз, в сугроб. Сил не было. Ноги налились свинцом, в глазах плясали цветные круги. Хотелось просто закрыть глаза и уснуть. Это было так сладко, так заманчиво — тепло разливалось по телу. Верный признак гипотермии.
Вдруг сквозь вой ветра она услышала звук. Не механический, живой. Хруст снега. Тяжелое, сиплое дыхание совсем рядом.
Алиса с трудом подняла голову и дрожащей рукой включила фонарь. Луч выхватил из темноты два горящих желтых глаза.
Волк.
Огромный, серый, с поседевшей мордой и шрамом через ухо. Он стоял в пяти шагах от нее, не проваливаясь в снег. Алиса замерла. Ракетница была в кармане, но руки так замерзли в варежках, что она не смогла бы ее достать, не то что взвести курок.
Волк не рычал. Он не скалил зубы. Он смотрел на нее с каким-то странным, почти человеческим спокойствием и мудростью. Он сделал шаг вперед, и Алиса заметила, что он сильно припадает на левую переднюю лапу.
Хромой. Легенда местных охотников. Старый вожак, который никогда не трогал людей без оружия и не попадался в капканы. Говорили, что он — Хозяин этих мест, дух тайги во плоти.
— Ну, ешь, — прошептала Алиса безразлично. Ей было уже все равно. — Только быстро.
Но Хромой не напал. Он подошел вплотную. Алиса почувствовала запах мокрой шерсти и дикого зверя. Он ткнулся горячим мокрым носом ей в варежку и несильно, но настойчиво толкнул плечом, побуждая встать. Потом отбежал на пару метров, остановился и оглянулся.
В его глазах читался приказ: «Вставай! Не время спать!».
Он звал за собой.
Алиса, не веря самой себе, кряхтя, поднялась. Волк двинулся вперед. Он шел удивительно легко, интуитивно выбирая места, где снежный наст был плотнее, где ветер дул тише, прикрываясь стволами деревьев. Он прокладывал ей путь своим телом, раздвигая кустарник.
Алиса шла за ним, как за путеводной звездой. Страх исчез. Осталось только чувство невероятного единения с этим диким миром. Казалось, волк тоже слышит тот далекий зов, тот гул мотора, который звучал сквозь сорок лет.
Лес расступился внезапно. Ветер здесь, на открытом пространстве озера, стал еще злее, сбивая с ног, но это уже было неважно. Перед Алисой лежала огромная белая равнина, скрытая тьмой.
Волк остановился на опушке. Он сел на снег, поднял морду к небу и издал протяжный, тоскливый вой, который перекрыл даже свист ветра.
Алиса выбежала на лед. Он был надежным, метровой толщины. Она пробежала метров сто к центру, подальше от деревьев, чтобы дать пилоту простор.
— Где же ты? — прошептала она, вглядываясь в черное небо, срывая с лица обледеневший шарф.
Гула мотора не было слышно из-за ветра. Может, она опоздала? Может, время истекло?
Алиса достала ракетницу. Пальцы не слушались, были как деревянные, но она зубами выдернула чеку, сумела взвести тяжелый курок. Подняла руку вверх, в чернильную бездну.
— Давай! — крикнула она.
Хлопок был глухим, почти не слышным, но яркая красная звезда взмыла ввысь, пробивая снежную пелену. Она описала дугу и повисла в небе на парашютике, окрашивая вихри снега в зловещий, но спасительный кровавый цвет.
Алиса включила свой мощный фонарь и направила луч вертикально вверх, создавая столб белого света, пронзающий метель.
— Сюда! — закричала она, срывая голос. — Сюда, Володя!
И тогда она услышала.
Низкий, вибрирующий рокот. Сначала тихий, потом нарастающий до грохота, от которого дрожал лед под ногами. Звук шел не с какой-то одной стороны, он был повсюду, он падал с неба.
Над верхушками елей показалась тень. Огромная, темная птица. Биплан АН-2. Он летел так низко, что Алисе показалось, она может дотронуться до его лыж.
Он выглядел странно. Полупрозрачный, мерцающий по краям, словно сотканный из тумана, старого кино и лунного света. Но рев мотора был абсолютно реальным — он бил по ушам, от него вибрировала каждая клетка тела. Запахло сгоревшим авиационным керосином.
Самолет пронесся над ней, качнул крыльями. В кабине на долю секунды мелькнул тусклый желтый огонек — пилот зажег свет, или, может быть, помахал рукой? Алиса увидела силуэт в шлемофоне.
— Садись! — кричала Алиса, размахивая фонарем, указывая на длинную белую гладь озера.
Самолет начал снижение. Он коснулся снега бесшумно, без снежного вихря, который должна была поднять многотонная машина. Он просто покатился по льду, замедляясь, и начал растворяться в метели, удаляясь к дальнему берегу, становясь все прозрачнее и прозрачнее.
Гул стих, словно выключили звук. Красная ракета догорела и упала где-то в лесу, шипя в снегу.
Алиса осталась одна посреди озера. Фонарь мигнул и погас — сел аккумулятор на морозе.
Она упала на колени. Слезы текли по лицу и тут же замерзали на щеках. Она не знала, что это было. Призрак? Временная петля? Массовое помешательство, разделенное с волком?
Но она точно знала одно: он сел. Он не разбился в тайге. Он нашел полосу.
Обратный путь Алиса помнила смутно, словно в бреду. Адреналин схлынул, оставив после себя чугунную, смертельную усталость. Хромой снова появился из темноты, молчаливый страж, и вывел ее к станции, но у самого крыльца растворился в тени, не дав даже мысленно поблагодарить себя.
Алиса ввалилась в дом, не раздеваясь, упала на пол у печки, обняв еще теплый бок буржуйки, и мгновенно провалилась в тяжелый, черный сон без сновидений.
Очнулась она от яркого, режущего глаза солнца, бьющего прямо в окно. Буря закончилась. Тайга стояла тихая, ослепительно белая и невинная, словно и не пыталась убить ее ночью. Снег искрился, как россыпь алмазов.
Алиса села, потирая ноющие мышцы. Все тело болело, как после марафона. Взгляд упал на радиолу. Она стояла на столе, темная и холодная. Алиса подошла на ватных ногах, щелкнула тумблером.
Ничего.
Она заглянула за заднюю крышку. Лампа, которую она вчера заменила, была цела, но стекло колбы пошло тончайшей сеткой трещин, а внутри все было черным, словно там бушевал пожар. Она сгорела, не выдержав напряжения той связи.
— Приснилось, — сказала Алиса вслух. Голос был хриплым. Рациональность возвращалась, расставляя все по местам. — Конечно, приснилось. Стресс, одиночество, сказки Петра Ивановича, падение давления. И волк приснился.
Она пошла на кухню, поставила чайник. Потом решила выйти на крыльцо, чтобы осмотреть метеоплощадку — наверняка буря что-то повредила, и нужно было делать замеры.
Она открыла тяжелую дубовую дверь и замерла, вцепившись в косяк.
На занесенных снегом ступенях, ровно посередине, лежало нечто, чего там быть не могло.
Старый, брезентовый почтовый мешок.
Грубый, с массивной сургучной печатью, потемневший от влаги и времени, но совершенно сухой внутри. На боку полустертая трафаретная надпись: «Почта СССР. Авиа. 1983».
Алиса медленно опустилась на корточки. Дрожащими руками она коснулась грубой ткани. Брезент был холодным и шершавым. Это было реально.
Она затащила мешок в дом, чувствуя себя расхитителем гробниц. Разрезала истлевшую бечевку ножом.
Внутри лежали пачки писем. Сотни писем. Желтоватая бумага, конверты с красными и синими полосками по краям, треугольные штемпели, марки за 4 копейки с изображением ледоколов и космонавтов. Даты на штемпелях: *28.12.1983, 29.12.1983*.
А на самом дне лежала жестяная круглая коробка с изображением кремлевских курантов. Алиса с трудом, поддев ножом, открыла ржавую крышку.
Конфеты. «Мишка косолапый», «Кара-Кум», «Белочка».
Она развернула один фантик — бумага хрустнула громко в тишине. Шоколад был темным, блестящим, без того белесого налета, который бывает у старых сладостей. Она откусила маленький кусочек. Вкус детства. Настоящий, насыщенный вкус какао и орехов, который она почти забыла, покупая современные пластилиновые батончики. Конфеты были свежими. Вчерашними. Из 1983 года.
Алиса выглянула в окно. От крыльца в лес уходила цепочка следов, четко отпечатанная на свежем снегу. Огромные отпечатки волчьих лап. А рядом с ними — следы человека. Глубокие отпечатки тяжелых летных унтов.
Следы шли от леса к крыльцу, топтались у ступеней и... обрывались. Они не уходили обратно. Человек и волк пришли, положили мешок и исчезли, растворились в морозном воздухе.
Внезапно ожила современная рация, заставив Алису вздрогнуть.
— Дальний! Дальний, ответь Базе! — голос сменщика Петра Ивановича был бодрым и радостным. — Алиска, ты там жива? Мы пробились! Грейдер прошел, дорогу расчистили. Через час буду. С Новым годом!
Алиса взяла тангенту, но ответила не сразу. Она смотрела на письма на столе. На конфеты. На чудо, которое лежало перед ней.
— С Новым годом, Петр Иванович, — сказала она. Голос ее дрожал, но в нем больше не было тоски и ледяного одиночества. — Жду. Чайник горячий. И... Петр Иванович, вы не поверите, но почта прибыла.
Алиса не стала сдавать мешок в музей или полицию. Она прекрасно понимала: ей не поверят. Решат, что она сошла с ума на почве изоляции, или сама все подстроила, накупив старья на блошином рынке.
В следующие полгода, свободные от вахт, у нее появилась новая цель. Она аккуратно рассортировала письма. Многие адреса уже не существовали, дома были снесены, улицы переименованы, города сменили названия. Но люди... люди оставались. Или оставалась память о них.
Она стала почтальоном времени.
Первое письмо она отвезла в соседний районный центр. Оно было адресовано девушке по имени Лена от парня, который уехал на заработки на Север. Алиса нашла эту Лену. Ей было уже за шестьдесят, она жила одна в маленькой квартирке, наполненной запахом лекарств и кошек. Всю жизнь она прожила с обидой, думая, что он ее бросил, забыл, нашел другую.
В письме было предложение руки и сердца.
Когда Алиса передала ей пожелтевший конверт, женщина сначала не поняла. А потом, прочитав знакомый почерк, заплакала. Она узнала, что он не бросил. Он писал, он любил, он летел к ней, чтобы забрать с собой. Просто судьба вмешалась. Это знание не вернуло ей молодость, не родило нерожденных детей, но оно сняло камень с души, который она носила сорок лет. Ее глаза, прежде потухшие, засветились тихим, спокойным светом благодарности. Она была любима. Это было главным.
Другое письмо Алиса отвезла в Новосибирск. Отец писал сыну, извинялся за то, что был строг, что не пустил в музыкальное училище. Сын, теперь уже седой, солидный мужчина, владелец строительной фирмы, читал письмо в своем огромном кабинете. Он плакал, как ребенок, прижимая листок к лицу. «Я всю жизнь думал, что он меня презирал, — говорил он Алисе. — А он... он гордился мной».
Так Алиса ездила по стране. Она находила детей и внуков. Она приносила весточки от отцов, которые так и не вернулись, поздравления от бабушек, которых уже давно нет. Каждое переданное письмо словно растапливало лед в сердце самой Алисы. Она видела слезы, улыбки, шок, принятие. Она видела, как прошлое, даже спустя десятилетия, может исцелять настоящее, зашивать старые раны. Она перестала быть замкнутым интровертом, прячущимся от людей. Она стала вестником.
А в самой последней пачке, когда весна уже вступила в свои права, она нашла конверт без почтового адреса. Просто надпись карандашом: *«Тому, кто укажет путь»*.
Сердце Алисы пропустило удар. Она вскрыла его дрожащими пальцами.
Там был детский рисунок, выполненный цветными карандашами: самолет с крыльями, похожими на солнечные лучи, и большой серый волк с добрыми глазами. И подпись неуверенным, скачущим детским почерком:
«Папа сказал, что тетя с фонариком нас спасла. Спасибо, что зажгла свет. Папа вернулся. Сережа, 6 лет».
Алиса опустилась на скамейку в парке. Листок дрожал в руке.
Она поняла. В той, другой реальности, которую она создала своим криком в сломанную радиолу, своей верой и безумным броском сквозь бурю, Володя вернулся домой. Он посадил самолет на озеро. Он выжил. Он обнял жену, он подарил сыну конфеты. Он вырастил Сережу. Он прожил жизнь, которой был лишен в нашей истории. И каким-то непостижимым образом, через переплетение вероятностей, он сумел передать ей это «спасибо».
Алиса подняла глаза. Вокруг шумели люди, кто-то смеялся, кто-то спешил на работу, парочки ели мороженое. Раньше этот шум раздражал ее, казался фальшивым, бессмысленным. Теперь она слышала в нем музыку жизни. Каждую секунду кто-то кого-то ждал, кто-то кого-то любил.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время искренне и светло. Она достала телефон и набрала номер, который удалила год назад, но который помнила наизусть.
— Алло, мама? — сказала она, чувствуя, как ком в горле исчезает. — Привет. Прости, что не звонила. Я... я была дурой. Я скоро приеду. У меня есть удивительная история, в которую трудно поверить. И, мам... я привезла тебе самые вкусные конфеты на свете. «Мишка косолапый». Как в детстве.
Вечером поезд тронулся, унося ее из Сибири. Алиса смотрела в окно на мелькающие черные силуэты деревьев тайги и знала: чудеса случаются. Но они не падают с неба просто так. Они происходят только тогда, когда мы готовы идти ради них сквозь бурю, тьму и холод, когда готовы освещать путь другим своим собственным сердцем, даже если кажется, что надежды нет. И иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потеряться там, где на сотни километров — только снег и тишина.