– Аня, а почему ты бельё развесила на балконе не по цвету? – голос Людмилы Петровны прозвучал из коридора, когда Анна только присела к компьютеру после обеда. – Я же тебе показывала: сначала светлое, потом тёмное. Иначе оно сохнет неравномерно.
Анна замерла, пальцы зависли над клавиатурой. За стеной, в соседней комнате, она слышала шуршание газеты, Максим был дома, работал над проектом. Он слышал. Конечно, слышал. И молчал.
– Людмила Петровна, я просто… не подумала, – тихо ответила Анна, поднимаясь из-за стола.
– Вот именно, не подумала, – свекровь вошла в проходную комнату, которую делили молодые. На ней был халат в мелкий цветочек, волосы туго стянуты в хвост. Лицо усталое, но глаза цепкие. – Ты вообще думаешь о том, что делаешь? Или тебе всё равно, как в этом доме заведено?
Максим кашлянул за стеной. Дверь его комнаты была приоткрыта, но он не выходил.
– Я перевешу, – сказала Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Перевесишь, – кивнула Людмила Петровна и развернулась. Её шаги застучали по коридору обратно на кухню, где на плите что-то булькало.
Анна опустилась обратно на стул и закрыла глаза. Три месяца. Три месяца она жила в этой квартире после свадьбы, и каждый день был похож на предыдущий: замечания, исправления, тихое недовольство, которое висело в воздухе, как запах гари.
Она открыла глаза и посмотрела на экран ноутбука. Статья о детских книгах, которую нужно было вычитать к вечеру, расплывалась перед глазами. Анна потёрла виски. Ей было двадцать пять лет. Она окончила педагогический университет в соседнем городе, мечтала работать с детьми, но пока устроилась младшим редактором в небольшое издательство, которое выпускало журналы для родителей. Работа была удалённой, что казалось плюсом, когда они с Максимом обсуждали переезд. Теперь же удалённая работа означала, что она всегда дома, всегда на виду, всегда не так делает то, что нужно сделать правильно.
Дверь в комнату Максима скрипнула, он вышел в коридор, потом заглянул к ней.
– Ань, не обращай внимания, – тихо сказал он, прислонившись к косяку. Максиму было двадцать восемь, высокий, худощавый, с вечно усталым лицом. Инженер-проектировщик, работал в проектном бюро, которое занималось промышленными зданиями. Хорошая работа, стабильная зарплата. И полное бессилие дома.
– Как не обращать? – Анна посмотрела на него. – Макс, она права. Я действительно не знала, что бельё нужно вешать по цвету.
– Это же не преступление, – он вздохнул и потёр лицо ладонями. – Мама просто привыкла к порядку. У неё свои правила.
– Я знаю, – Анна кивнула. – Я пытаюсь. Правда.
– Я знаю, – повторил он и вернулся в свою комнату.
Анна осталась одна. За окном шумела дорога, машины ехали мимо девятиэтажной панельной высотки, одной из сотен таких же в спальном районе областного центра. Квартира была трёхкомнатная, светлая, с ремонтом, который делали ещё в начале двухтысячных. Хозяйкой квартиры была Вера Семёновна, мать Людмилы Петровны, женщина семидесяти восьми лет, которая жила в соседнем микрорайоне у своей сестры. Раз в несколько месяцев она приезжала, чтобы проверить, как идут дела в её квартире, и Людмила Петровна превращалась в совсем другого человека.
Но до её приезда было ещё время. Пока что в квартире жили четверо: Людмила Петровна, её муж Пётр Иванович, Максим и Анна. Пётр Иванович был водителем автобуса, работал посменно, и дома его почти не было. Когда он появлялся, то сразу уходил в свою комнату, включал телевизор и до самого сна не выходил. Людмила Петровна говорила, что муж устаёт, и Анна верила. Но иногда ей казалось, что он просто прячется.
Вечером за ужином Людмила Петровна накрывала на стол. Она всегда готовила сама, не позволяя Анне вмешиваться на кухне больше, чем нужно было, чтобы помыть посуду или нарезать салат. Анна предлагала помочь, учиться, но свекровь отмахивалась:
– Ты ещё не знаешь, как у нас принято. Вот научишься, тогда и будешь готовить.
Но когда именно она должна была научиться, если её не подпускали к плите, оставалось загадкой.
За столом сидели все четверо. Пётр Иванович молча ел борщ, Максим смотрел в тарелку, Людмила Петровна наливала себе чай.
– Анечка, ты опять забыла закрыть форточку в ванной, – сказала свекровь, размешивая сахар. – Я специально открываю её после душа, чтобы проветрить. Если ты её закроешь, там плесень появится.
– Извините, – пробормотала Анна. – Я не знала.
– Надо внимательнее быть, – Людмила Петровна вздохнула. – В доме столько дел, а если каждый будет делать, как ему вздумается, хаос начнётся.
Максим поднял глаза на мать, открыл рот, но так ничего и не сказал. Анна видела, как напряглись его плечи, как он сжал ложку.
– Я постараюсь запомнить, – сказала Анна.
– Вот и хорошо, – кивнула Людмила Петровна.
После ужина Анна мыла посуду. Людмила Петровна стояла рядом, вытирала тарелки полотенцем и складывала в шкаф.
– Ты знаешь, Анечка, я не хочу, чтобы ты думала, что я к тебе придираюсь, – вдруг сказала свекровь, глядя на тарелку в руках. – Просто я привыкла к порядку. Когда я вышла замуж за Петра Ивановича, мы переехали сюда, к его матери. Вера Семёновна тогда была строгой, очень строгой. Она научила меня всему: как стирать, как готовить, как содержать дом. Я благодарна ей за это.
Анна молчала, продолжая тереть кастрюлю.
– Я тебя тоже учу, – продолжила Людмила Петровна. – Чтобы ты была хорошей хозяйкой. Максим заслуживает хорошую жену.
– Я стараюсь, – тихо сказала Анна.
– Я вижу, – свекровь положила последнюю тарелку в шкаф и повесила полотенце на крючок. – Просто… нужно время. У меня тоже не сразу получалось.
Она вышла из кухни, оставив Анну одну. Анна слила воду из раковины и оперлась о столешницу. Личное пространство в семье, думала она, где оно? Где та граница, за которой можно просто быть собой, не боясь, что сделаешь что-то не так?
Максим зашёл на кухню, когда Анна уже заканчивала протирать стол.
– Пойдём прогуляемся? – предложил он.
Она кивнула.
Они вышли на улицу, прошлись по двору, где играли дети, мимо детской площадки с облупившимися качелями. Вечер был тёплый, конец весны, скоро лето.
– Я знаю, что тебе тяжело, – сказал Максим, когда они отошли подальше от дома. – Мне тоже.
– Тогда почему ты молчишь? – Анна остановилась и посмотрела на него. – Почему не защищаешь меня?
– От чего? – он растерянно посмотрел на неё. – Она же не кричит, не оскорбляет. Просто… поправляет.
– Поправляет, – повторила Анна. – Макс, я чувствую себя ребёнком, которого постоянно одёргивают. Я не могу ничего сделать правильно в её глазах.
– Это пройдёт, – он взял её за руку. – Мама привыкнет к тебе, ты привыкнешь к ней. Мы копим на квартиру, помнишь? Ещё год, может, полтора, и мы съедем.
– Год, – прошептала Анна. – Я не знаю, выдержу ли я год.
– Выдержишь, – он обнял её. – Я рядом.
Но рядом он был только на прогулках. Дома он исчезал в своей комнате, прятался за проектами и чертежами, оставляя её одну с его матерью.
Прошло ещё две недели. Анна научилась вешать бельё по цвету, научилась закрывать форточку в ванной утром и открывать её вечером, научилась нарезать овощи так, как нравилось Людмиле Петровне, мелкими кубиками, а не брусочками. Она старалась изо всех сил, и иногда ей казалось, что свекровь начинает смягчаться. Однажды Людмила Петровна даже похвалила её за то, как Анна помыла пол в коридоре.
– Вот видишь, когда стараешься, всё получается, – сказала свекровь, и Анна почувствовала странное тёплое чувство в груди. Одобрение. Ей не хватало одобрения.
Но потом пришло известие, которое перевернуло всё.
– Вера Семёновна приедет послезавтра, – объявила Людмила Петровна вечером за ужином. Её голос дрогнул, и Анна впервые увидела на лице свекрови что-то похожее на страх.
– Надолго? – спросил Максим.
– На месяц, – Людмила Петровна поставила чашку на стол, чай расплескался. – Она хочет провести лето здесь, на своей квартире. Говорит, у сестры духота.
Пётр Иванович встал из-за стола и ушёл в свою комнату, не договорив ужин.
– Мам, всё будет хорошо, – сказал Максим, но голос его был неуверенным.
– Ты не понимаешь, – Людмила Петровна замотала головой. – Вера Семёновна… она очень требовательная. Ей всё должно быть идеально.
Анна молчала, наблюдая, как свекровь начинает нервно теребить край скатерти. Она ещё не видела Веру Семёновну, знала о ней только со слов Максима. Он говорил, что бабушка строгая, но справедливая, что она всю жизнь проработала учительницей математики и привыкла к дисциплине.
На следующий день Людмила Петровна превратилась в ураган. Она убирала квартиру с утра до вечера, драила каждый угол, стирала шторы, вытирала пыль с люстр. Анна пыталась помогать, но свекровь отмахивалась:
– Ты не знаешь, как надо. Я сама.
К вечеру Людмила Петровна выглядела измученной, под глазами залегли тёмные круги, но она не останавливалась. Анна смотрела на неё и понимала: это не просто уборка. Это подготовка к экзамену, который нельзя провалить.
Вера Семёновна приехала в субботу утром. Максим с отцом забрали её от автовокзала на машине. Анна ждала дома вместе с Людмилой Петровной, которая в последний раз проверяла, всё ли на местах.
Когда дверь открылась, в квартиру вошла невысокая женщина с седыми волосами, уложенными в аккуратную причёску. На ней был строгий костюм, в руках сумка и небольшой чемодан, который нёс Максим.
– Людмила, – сказала Вера Семёновна вместо приветствия, окидывая прихожую взглядом. – Ты помыла зеркало?
– Да, мама, – Людмила Петровна шагнула вперёд, чтобы помочь снять пальто, но Вера Семёновна уже сама стягивала его с плеч.
– А это, стало быть, твоя невестка, – Вера Семёновна повернулась к Анне. Её глаза были острыми, цепкими, как у ястреба. – Анна?
– Здравствуйте, Вера Семёновна, – Анна протянула руку, но свекровь в квадрате проигнорировала жест и прошла в комнату.
– Покажешь, где я буду спать, – бросила она через плечо Людмиле Петровне.
Людмила Петровна торопливо прошла следом, Анна осталась в прихожей с Максимом, который поставил чемодан у стены.
– Она всегда такая? – прошептала Анна.
– Всегда, – вздохнул Максим. – Добро пожаловать в ад.
Обед был молчаливым. Вера Семёновна сидела во главе стола, Людмила Петровна суетилась, накладывая ей суп, передавая хлеб, подливая компот. Анна впервые увидела свою свекровь такой: забитой, напуганной, дёрганой. Та самая женщина, которая делала замечания Анне за каждую мелочь, теперь сама извинялась за то, что суп показался Вере Семёновне слишком горячим.
– Людмила, ты что, не умеешь готовить борщ? – сказала Вера Семёновна, пробуя суп. – Он какой-то пресный.
– Я добавлю соли, мама, – Людмила Петровна вскочила, но Вера Семёновна остановила её жестом.
– Поздно уже. Ешь, что есть.
Максим и Пётр Иванович молчали, склонившись над тарелками. Анна ела медленно, стараясь не привлекать внимания.
– А ты, девочка, что молчишь? – вдруг обратилась к ней Вера Семёновна. – Или тебе есть нечего сказать?
– Я… просто слушаю, – осторожно ответила Анна.
– Слушаешь, – повторила Вера Семёновна и усмехнулась. – Ну и правильно. Молодым полезно слушать старших. Может, хоть чему-то научишься.
Людмила Петровна виновато посмотрела на Анну, но ничего не сказала.
После обеда Вера Семёновна прошла по квартире, проверяя каждую комнату. Она открывала шкафы, заглядывала в углы, трогала пальцем подоконники в поисках пыли. Людмила Петровна шла за ней следом, как школьница за строгой учительницей.
– Окна грязные, – сказала Вера Семёновна, остановившись в зале. – Людмила, когда ты последний раз мыла окна?
– Месяц назад, мама, – Людмила Петровна сглотнула. – Я помою завтра.
– Завтра, – Вера Семёновна покачала головой. – Ты всегда откладываешь на завтра. Так всю жизнь и прожила.
Анна, стоявшая в дверях, почувствовала, как что-то сжалось в груди. Она видела ту же интонацию, те же упрёки, которые сама слышала от Людмилы Петровны. Только теперь роли поменялись. Конфликт поколений в семье, подумала она, он как матрёшка: одна обида внутри другой.
Вечером, когда все разошлись по комнатам, Анна легла рядом с Максимом на их узкую кровать в проходной комнате.
– Макс, – прошептала она, – твоя мама… она боится Веру Семёновну.
– Конечно, боится, – он повернулся к ней. – Бабушка всю жизнь ею командовала. Мама никогда не могла ей перечить.
– Но почему? – Анна приподнялась на локте. – Людмиле Петровне пятьдесят пять лет. Она взрослая женщина.
– Это не имеет значения, – Максим вздохнул. – Бабушка живёт по своим правилам. Эта квартира её, и она всем напоминает об этом. Мама всю жизнь здесь прожила, с момента замужества. Она никогда не имела своего дома.
– Как и мы, – тихо сказала Анна.
– Как и мы, – согласился он.
Они замолчали, слушая шум машин за окном и тихое бормотание телевизора из комнаты Петра Ивановича.
Следующие дни превратились в кошмар. Вера Семёновна вставала рано, в шесть утра, и начинала обход квартиры. Она проверяла, помыта ли посуда, протёрта ли плита, разложены ли вещи в шкафах. Людмила Петровна вставала вместе с ней, чтобы исправлять то, что могло не понравиться. Анна тоже просыпалась от их шагов и голосов, но старалась не выходить из комнаты, пока не нужно было идти в ванную.
Однажды утром Вера Семёновна зашла в проходную комнату, где спали молодые. Анна только открыла глаза, Максим ещё спал.
– Встаёшь? – спросила Вера Семёновна, стоя в дверях.
– Да, сейчас встану, – Анна быстро села на кровати.
– В моё время молодые вставали с рассветом, – сказала Вера Семёновна. – А не нежились до полдня.
– Сейчас семь утра, – тихо возразила Анна.
– Вот именно, – кивнула Вера Семёновна. – Семь. А ты всё ещё в постели.
Она развернулась и вышла. Анна осталась сидеть, чувствуя, как гнев смешивается с бессилием. Максим проснулся от шума.
– Что случилось?
– Ничего, – Анна встала и пошла в ванную.
На кухне Людмила Петровна готовила завтрак. Вера Семёновна сидела за столом с газетой, иногда поднимая глаза, чтобы бросить замечание:
– Людмила, яичница подгорает.
– Людмила, хлеб чёрствый. Ты когда покупала?
– Людмила, чай слишком крепкий.
Людмила Петровна отвечала тихо, извиняющимся тоном, и Анна видела, как её свекровь превращается в тень самой себя. Та уверенная женщина, которая делала замечания Анне, исчезла, на её месте осталась запуганная дочь, которая боялась ослушаться мать.
Анна села за стол, налила себе чай. Вера Семёновна посмотрела на неё поверх газеты.
– Ты работаешь?
– Да, удалённо, – ответила Анна.
– Удалённо, – повторила Вера Семёновна с усмешкой. – В моё время женщины ходили на работу, а не сидели дома у компьютера.
– Времена изменились, – осторожно сказала Анна.
– Изменились, – согласилась Вера Семёновна. – Не всегда в лучшую сторону.
Людмила Петровна поставила на стол тарелку с яичницей и села рядом с матерью. Она не притронулась к еде, только смотрела, как Вера Семёновна ест.
– Людмила, ты что, на диете? – спросила Вера Семёновна.
– Нет, мама, просто не голодная.
– Не голодная, – Вера Семёновна покачала головой. – Ты всегда так. Или объедаешься, или голодаешь. Золотой середины у тебя нет.
Анна почувствовала, как её ладони вспотели. Она хотела сказать что-то, защитить Людмилу Петровну, но слова застряли в горле. Она вспомнила, как сама молчала, когда Максим не защищал её. Муж не защищает от матери, подумала она, а невестка не защищает свекровь от свекрови. Порочный круг семейных отношений.
Дни текли медленно, как мёд. Анна старалась как можно меньше попадаться на глаза Вере Семёновне, работала в своей комнате, выходила только на кухню поесть или помочь с посудой. Людмила Петровна стала ещё более нервной, она часто срывалась на Анну, придираясь к мелочам, которые раньше пропускала мимо внимания.
– Ты почему чашку не на ту полку поставила? – шипела она, когда Вера Семёновна уходила в свою комнату. – Я же говорила, чашки на вторую полку, а стаканы на первую!
Анна молчала, переставляя чашку. Она понимала: Людмила Петровна вымещает на ней то, что получает от собственной матери. Гиперопека свекрови, которую сама свекровь когда-то испытала, теперь передаётся дальше, как эстафета боли.
Однажды вечером Анна сидела в своей комнате, редактируя очередную статью, когда услышала из кухни громкий голос Веры Семёновны:
– Людмила, что это за суп?! Он пересолен!
– Мама, я… я не специально, – голос Людмилы Петровны дрожал.
– Не специально! Ты что, языка не чувствуешь? Как можно так пересолить борщ?!
Анна встала и вышла в коридор. Максим тоже вышел из своей комнаты, они переглянулись.
На кухне Людмила Петровна стояла у плиты, опустив голову, а Вера Семёновна сидела за столом, тарелка с супом стояла перед ней нетронутая.
– Ты всю жизнь так, – продолжала Вера Семёновна. – Ничего толком сделать не можешь. Я тебя учила, учила, а ты всё равно как ребёнок.
– Простите, мама, – прошептала Людмила Петровна.
– Прощаю, прощаю, – Вера Семёновна махнула рукой. – Только толку от твоих извинений? Завтра опять то же самое.
Она поднялась из-за стола и направилась в зал. Проходя мимо Анны, остановилась.
– А ты что стоишь? – спросила она. – Иди помоги Людмиле. Может, хоть ты научишь её готовить.
Анна вошла на кухню. Людмила Петровна стояла у раковины, вцепившись руками в край столешницы. Плечи её вздрагивали, она плакала беззвучно.
– Людмила Петровна, – тихо сказала Анна, подходя ближе. – Не надо…
– Уйди, – резко оборвала её свекровь, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Мне не нужна твоя жалость.
Анна вышла из кухни и вернулась в свою комнату. Максим сидел на кровати, обхватив голову руками.
– Я не могу больше, – сказал он, не поднимая глаз. – Аня, я не могу. Мы должны уехать отсюда.
– Мы копим, – напомнила она, садясь рядом. – Ещё немного, и мы сможем снять квартиру.
– Сколько? – он поднял голову. – Сколько нам ещё нужно терпеть?
– Не знаю, – Анна взяла его за руку. – Но мы справимся.
Он кивнул, но в его глазах не было уверенности.
Прошла ещё неделя. Вера Семёновна обосновалась в квартире окончательно, и казалось, что она здесь была всегда. Она вставала первой, ложилась последней, контролировала каждое движение Людмилы Петровны, каждое слово. Пётр Иванович почти не появлялся дома, уходил рано, возвращался поздно, и даже в выходные находил повод уехать куда-то по делам. Максим всё больше замыкался в себе, Анна чувствовала, как между ними растёт стена молчания.
Однажды утром, когда Анна выходила из ванной, она услышала, как Вера Семёновна разговаривает с Людмилой Петровной в зале. Дверь была приоткрыта, и Анна невольно остановилась в коридоре.
– Людмила, ты помнишь, сколько я тебе отдала, когда ты выходила замуж? – голос Веры Семёновны был жёстким, как сталь.
– Помню, мама, – тихо ответила Людмила Петровна.
– И что ты сделала с этими деньгами? Потратила на свадьбу. Могла бы отложить, на первый взнос за собственное жильё, но нет, тебе хотелось платье белое, банкет. А потом приехала сюда, в мою квартиру, и осталась на всю жизнь.
– Пётр Иванович тогда не мог себе позволить квартиру, – Людмила Петровна говорила едва слышно. – Зарплата была маленькая.
– Не мог, – передразнила Вера Семёновна. – А ты могла? Ты вообще когда-нибудь пыталась что-то сделать сама? Или тебе всегда нужно было, чтобы кто-то решал за тебя?
Молчание. Анна стояла, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия.
– Я старалась, мама, – наконец прошептала Людмила Петровна.
– Старалась, – Вера Семёновна фыркнула. – Вот твой сын хоть умный вырос. Может, жена его научит жить по-другому.
Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она развернулась и пошла в свою комнату, закрыв дверь за собой. Максим спал, не слышал этого разговора. Анна села к компьютеру, но не могла сосредоточиться. Перед глазами стояло лицо Людмилы Петровны, её опущенные плечи, её извиняющийся тон.
Токсичные отношения в семье, подумала Анна. Это не просто конфликт характеров. Это система, которая передаётся из поколения в поколение, как генетическая болезнь. Вера Семёновна унижает Людмилу Петровну, Людмила Петровна унижает Анну, и когда-нибудь, если ничего не изменится, Анна будет унижать свою невестку. Круг замыкается.
Вечером того же дня случилось то, что изменило всё.
За ужином Вера Семёновна попробовала суп, который приготовила Людмила Петровна, и скривилась.
– Опять пересолила, – сказала она, откладывая ложку. – Людмила, ты что, издеваешься надо мной?
– Мама, я пробовала, там нормально соли, – Людмила Петровна побледнела.
– Нормально? – Вера Семёновна подняла голос. – Ты мне будешь говорить, что нормально, а что нет? Я всю жизнь готовлю, я знаю, что такое нормально!
Людмила Петровна сжала губы, глаза её наполнились слезами, но она не заплакала. Просто сидела, сжавшись, как побитая собака.
Вера Семёновна отодвинула тарелку и повернулась к Анне, которая сидела напротив.
– А ты что молчишь, девочка? – спросила она тем же жёстким тоном. – Или тебе тоже нравится пересоленный суп?
Анна замерла. Она посмотрела на Веру Семёновну, потом на Людмилу Петровну, которая съёжилась ещё больше. И вдруг всё сложилось в её голове, как пазл. Та же интонация. Те же слова. Та же манера унижать, прикрываясь заботой о порядке и правильности.
– Вера Семёновна, – Анна услышала собственный голос, как будто со стороны, – мне суп кажется нормальным.
Тишина повисла над столом. Максим поднял глаза, Людмила Петровна замерла с ложкой в руке.
– Нормальным? – Вера Семёновна прищурилась. – Ты что, язык потеряла?
– Нет, – Анна выдержала её взгляд. – Просто я думаю, что каждый человек солит по-своему. И то, что вам кажется пересоленным, мне может казаться нормальным.
– Ах вот как, – Вера Семёновна откинулась на спинку стула. – Значит, я не права, так?
– Я не говорила, что вы не правы, – Анна почувствовала, как бьётся сердце. – Я говорю, что у каждого свой вкус.
– Максим, – Вера Семёновна повернулась к внуку, – ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает?
Максим посмотрел на Анну, потом на бабушку. Его лицо было бледным, руки сжались в кулаки под столом.
– Бабушка, – сказал он медленно, – Аня права. Люди по-разному солят еду.
Вера Семёновна резко встала из-за стола.
– Вот это да, – она посмотрела на Людмилу Петровну. – Ты воспитала сына, который не уважает старших. Поздравляю.
Она вышла из кухни, её шаги застучали по коридору, хлопнула дверь её комнаты.
Людмила Петровна сидела неподвижно, лицо её было белым, как мел.
– Зачем ты это сделала? – прошептала она, глядя на Анну. – Зачем?
– Я просто сказала правду, – Анна положила ложку. – Людмила Петровна, вы же знаете, что суп нормальный. Вы пробовали его перед подачей.
– Это неважно, – свекровь замотала головой. – Теперь она будет злиться. Теперь мне достанется ещё больше.
– Но почему вы позволяете ей так с вами обращаться? – не выдержала Анна. – Вам пятьдесят пять лет, вы взрослая женщина!
– Ты не понимаешь, – Людмила Петровна встала и начала убирать со стола. – Это её квартира. Её дом. Я здесь чужая.
– Вы живёте здесь тридцать лет!
– Тридцать лет в чужой квартире, – Людмила Петровна повернулась к ней, и в её глазах Анна увидела такую боль, что на мгновение потеряла дар речи. – Тридцать лет я живу с её матерью, в её доме, по её правилам. Я никогда не имела своего места. Никогда.
Она вышла из кухни, оставив Анну и Максима вдвоём.
– Боже, – прошептала Анна. – Макс, ты это слышал?
– Слышал, – он потёр лицо ладонями. – Аня, я никогда не думал об этом так. Мама… она действительно всю жизнь здесь прожила. И всю жизнь бабушка ей командовала.
– Как и нам, – добавила Анна. – Только мы можем уехать. А она…
– Она не может, – закончил Максим. – Или не хочет. Или боится.
Они сидели молча, переваривая то, что только что поняли. Жизнь вместе со свекровью могла быть адом не только для невестки, но и для самой свекрови, если над ней стояла ещё одна свекровь. Модель повторялась, как матрёшка: одна внутри другой, и каждая мучила следующую, потому что сама была измучена предыдущей.
Следующие дни прошли в напряжённой тишине. Вера Семёновна почти не разговаривала с Анной и Максимом, зато Людмиле Петровне доставалось с удвоенной силой. Каждое утро начиналось с придирок, каждый вечер заканчивался сценами, где Людмила Петровна оправдывалась, извинялась, обещала исправиться.
Анна наблюдала за этим и чувствовала, как внутри растёт протест. Она видела в Людмиле Петровне себя через тридцать лет, если ничего не изменит. Видела, как сломанная женщина пытается сохранить остатки достоинства, но каждый день теряет по кусочку себя.
Однажды вечером, когда Вера Семёновна уже спала, Анна вышла на балкон подышать. Людмила Петровна сидела там в старом плетёном кресле, укутанная в платок. Она курила, хотя Анна никогда раньше не видела, чтобы свекровь курила.
– Не говори никому, – попросила Людмила Петровна, заметив Анну. – Это моя единственная слабость.
– Не скажу, – Анна села на табурет рядом.
Они помолчали. Внизу гудел вечерний город, где-то играла музыка, смеялись подростки у подъезда.
– Людмила Петровна, – тихо сказала Анна, – почему вы никогда не съезжали?
Свекровь затянулась сигаретой, выдохнула дым.
– А куда мне было съезжать? – спросила она. – Мы с Петром Ивановичем никогда не копили. Всегда что-то мешало: то ремонт сделать нужно, то машину купить, то на даче что-то построить. А квартиры всё дорожали, дорожали. И вот прошло тридцать лет, а мы всё здесь.
– Но вы же могли хотя бы попытаться?
– Могла, – согласилась Людмила Петровна. – Но страшно было. Вера Семёновна… она не просто строгая. Она умеет так сказать, что ты почувствуешь себя ничтожеством. Она всегда знала, куда бить, чтобы было больнее.
– Как и вы со мной, – тихо сказала Анна.
Людмила Петровна замерла, потом медленно повернула голову.
– Что?
– Вы делаете со мной то же, что Вера Семёновна делает с вами, – Анна посмотрела ей в глаза. – Придираетесь к мелочам, делаете замечания, заставляете чувствовать себя неправильной. Так же, как она с вами.
Людмила Петровна открыла рот, но ничего не сказала. Она затушила сигарету в старой консервной банке, которая стояла у ножки кресла.
– Я не хотела, – наконец прошептала она. – Я правда не хотела. Просто… когда она на меня давит, мне нужно куда-то это выплеснуть. А ты рядом.
– Я понимаю, – Анна кивнула. – Но от этого не легче.
– Знаю, – Людмила Петровна встала. – Уезжайте отсюда, Аня. Пока не поздно. Пока не застряли, как я.
Она вошла в квартиру, оставив Анну на балконе. Анна сидела ещё долго, глядя на огни города, и думала о том, как легко попасть в ловушку, из которой нет выхода.
На следующий день Анна позвонила родителям. Они жили в соседнем городе, и она виделась с ними всего пару раз с момента свадьбы. Мама сразу услышала по голосу, что что-то не так.
– Анечка, что случилось?
Анна рассказала всё: про Людмилу Петровну, про Веру Семёновну, про то, как тяжело жить в этой квартире, где каждый день похож на экзамен, который нельзя сдать.
– Доченька, – мама помолчала, – а вы с Максимом не думали съехать?
– Мы копим, но денег не хватает, – Анна вытерла слёзы. – Нам нужно ещё минимум полгода.
– Слушай меня внимательно, – голос мамы стал твёрдым. – Мы с папой обсудим это и позвоним тебе завтра. Не принимай никаких решений до нашего звонка, хорошо?
– Хорошо, – Анна положила трубку и почувствовала странное облегчение. Она не знала, что могут сделать родители, но хотя бы кто-то знал о её боли.
Вечером Вера Семёновна устроила очередную сцену из-за ужина. На этот раз она была недовольна картошкой, которую, по её словам, Людмила Петровна недожарила.
– Ты что, экономишь на масле? – спросила она, тыча вилкой в тарелку. – Или просто не умеешь готовить?
– Мама, я старалась, – Людмила Петровна стояла у плиты, сжав руки.
– Старалась, – передразнила Вера Семёновна. Она встала и подошла к плите, взяла сковороду. – Вот смотри, как надо.
Она плеснула на сковороду масло и начала жарить новую порцию картошки, бросая через плечо замечания Людмиле Петровне. Та стояла рядом, как школьница у доски, и кивала.
Анна и Максим сидели за столом, наблюдая за этой сценой. И вдруг Максим взял Анну за руку и сжал так крепко, что стало больно.
– Пойдём, – прошептал он.
Они вышли из кухни и прошли в свою комнату. Максим закрыл дверь и оперся о неё спиной.
– Я не могу больше смотреть на это, – сказал он, его голос дрожал. – Аня, мы должны уехать. Сейчас. Завтра. Как можно скорее.
– У нас нет денег на аренду, – напомнила Анна.
– Найдём, – он подошёл к ней, взял за плечи. – Я возьму кредит, займу у друзей, что угодно. Но мы не можем здесь оставаться. Это разрушает нас.
– Разрушает, – согласилась Анна и обняла его.
На следующий день мама позвонила снова.
– Аня, мы с папой решили помочь вам, – сказала она. – Мы дадим вам денег на съёмную квартиру. Не покупку, понимаешь, у нас нет таких средств. Но на первый взнос, залог и несколько месяцев аренды хватит.
Анна не могла говорить, слёзы душили её.
– Спасибо, – прохрипела она. – Мам, спасибо.
– Только уезжайте оттуда, пока не поздно, – мама вздохнула. – Я видела, как ты изменилась за эти месяцы. Ты стала тихой, забитой. Это не моя дочь.
– Я уеду, – пообещала Анна. – Мы уедем.
Она рассказала Максиму о разговоре. Его лицо осветилось впервые за долгое время.
– Серьёзно? – он обнял её. – Боже, Аня, это… это выход.
Они начали искать квартиру в тот же вечер. Просматривали объявления, созванивались с арендодателями, ездили на просмотры. Людмила Петровна заметила их суету, но ничего не спрашивала. Вера Семёновна тоже молчала, хотя Анна видела, как она наблюдает за ними острым взглядом.
Через неделю они нашли однокомнатную квартиру на окраине города. Небольшая, но светлая, с отдельной кухней и балконом. Арендодатель согласился на их условия, они внесли залог.
– Когда переезжаете? – спросил хозяин квартиры.
– В эти выходные, – ответил Максим.
Сказать о решении родителям было сложнее всего. Максим откладывал этот разговор до последнего, но в пятницу вечером, когда вещи были уже упакованы, он вышел на кухню, где Людмила Петровна готовила ужин, а Вера Семёновна сидела за столом с газетой.
– Мам, бабушка, – сказал он, – нам нужно поговорить.
Людмила Петровна повернулась от плиты. Вера Семёновна отложила газету.
– Мы с Аней… мы съезжаем, – Максим сглотнул. – Завтра. Мы нашли квартиру.
Тишина.
– Съезжаете, – повторила Людмила Петровна. Лицо её стало каменным.
– Куда? – спросила Вера Семёновна.
– На Заречье, однокомнатная, – Максим говорил быстро, как будто боялся, что его перебьют. – Мы копили, и родители Ани помогли. Мам, мы не можем больше жить здесь. Нам нужно своё пространство.
– Своё пространство, – Людмила Петровна усмехнулась, но в голосе её прозвучала боль. – То есть здесь тебе тесно стало?
– Мам, ты же понимаешь, о чём я, – Максим шагнул к ней. – Мы взрослые люди. Нам нужен свой дом.
– Здесь твой дом, – Людмила Петровна повысила голос. – Ты здесь вырос! Это твоя квартира!
– Это не моя квартира, – тихо сказал Максим. – Это квартира бабушки. И ты сама всегда это знала.
Людмила Петровна побледнела, открыла рот, но Вера Семёновна её опередила:
– Правильно делаете, – сказала она, глядя на внука. – Молодым нужно жить отдельно. Хоть вы-то не будете по углам шмыгать всю жизнь.
Людмила Петровна резко обернулась к матери, но та уже встала из-за стола.
– Подождите, – она вышла из кухни и вернулась через минуту с конвертом. – Вот, возьмите на обзаведение. Немного, но вам пригодится.
Максим взял конверт, заглянул внутрь. Там были деньги, несколько тысяч.
– Бабушка, спасибо, – он хотел обнять её, но Вера Семёновна отступила.
– Не за что. Только не забывайте навещать.
Людмила Петровна стояла у плиты, не оборачиваясь. Её плечи вздрагивали.
– Мам, – Максим подошёл к ней, – прости.
– Уходи, – прошептала она. – Просто уходи.
На следующий день они уезжали рано утром. Пётр Иванович помог загрузить вещи в машину друга Максима, который согласился помочь с переездом. Людмила Петровна вышла попрощаться, но едва взглянула на них. Вера Семёновна стояла на балконе, наблюдая.
– Удачи вам, – коротко сказала Людмила Петровна и вернулась в подъезд.
Анна села в машину, Максим за руль. Они тронулись, и квартира, в которой прошли последние тяжёлые месяцы, осталась позади.
Прошло полгода.
Анна стояла у окна их маленькой съёмной однокомнатной квартиры и смотрела на дождь. За эти месяцы многое изменилось. Они с Максимом стали ближе, чем когда-либо. Им пришлось учиться жить вместе, без родителей, без чужих правил. Первое время было трудно: не хватало денег, они ссорились из-за бытовых мелочей, не могли договориться, кто и что должен делать. Но потом нашли терапевта, женщину средних лет, которая принимала по субботам в центре психологической помощи.
– Вы оба прошли через травму, – сказала она на первой встрече. – Анна, вы жили в условиях постоянного контроля и критики. Максим, вы научились избегать конфликтов, чтобы выжить. Теперь вам нужно научиться строить здоровые отношения.
Они ходили к терапевту каждую неделю. Учились говорить друг с другом, учились не бояться ссор, учились защищать свои границы. Это было непросто, но с каждым разом становилось легче.
Людмила Петровна звонила редко. Короткие, формальные разговоры о погоде, о работе, о том, как дела у Веры Семёновны. Максим навещал её раз в месяц, приезжал на пару часов, пил чай на кухне и уезжал. Анна не ездила, они с Людмилой Петровной так и не помирились окончательно, хотя открытой вражды больше не было.
Вера Семёновна, как ни странно, звонила чаще. Она интересовалась их жизнью, спрашивала, как устроились, нужна ли помощь. Максим говорил, что бабушка видит в них «нормальных людей», в отличие от его матери, которую она продолжала называть «затюканной».
– Она никогда не изменится, – сказал Максим после очередного визита к родителям. – Мама так и живёт у бабушки, так и терпит её придирки. Я предлагал помочь снять ей квартиру, но она отказалась.
– Боится, – сказала Анна. – Или привыкла. Порочный круг семейных отношений, его трудно разорвать.
– Мы разорвали, – Максим обнял её.
– Мы попытались, – поправила Анна. – Но шрамы остались.
Дождь усилился. Анна отошла от окна и села на диван. Телефон зазвонил, на экране высветилось: «Людмила Петровна».
Анна нажала на зелёную кнопку.
– Здравствуйте, Людмила Петровна.
– Здравствуй, Аня, – голос свекрови звучал устало. – Как дела?
– Нормально. А у вас?
– Тоже нормально, – Людмила Петровна помолчала. – Вера Семёновна спрашивает, приедете ли вы на её день рождения в следующем месяце.
– Не знаю, – честно ответила Анна. – Нужно с Максимом обсудить.
– Конечно, – снова пауза. – Аня, я… я хотела сказать. Ты была права тогда. То, что ты сказала на балконе.
Анна замерла.
– Людмила Петровна…
– Нет, дай мне договорить, – свекровь говорила быстро, как будто боялась потерять смелость. – Я делала с тобой то же, что мама делала со мной. И я сожалею. Я не хотела тебя обижать.
– Я знаю, – тихо сказала Анна. – Я понимаю.
– Понимаешь, – Людмила Петровна вздохнула. – Ну и хорошо. Передай Максиму, что я звонила.
– Передам.
– До свидания, Аня.
– До свидания.
Людмила Петровна положила трубку и осталась сидеть на кухне в квартире Веры Семёновны. За стеной, в зале, мать дремала в кресле перед телевизором. По телевизору шла какая-то передача про здоровье, ведущая что-то рассказывала про витамины.
Людмила Петровна подошла к окну. Внизу, во дворе, соседи грузили вещи в машину. Молодая пара с ребёнком, они куда-то переезжали. Жена смеялась, муж нёс коробку, малыш бегал вокруг. Они выглядели счастливыми.
Людмила Петровна отвернулась от окна. Пятьдесят пять лет. Больше половины жизни прожито в этой квартире, под крылом Веры Семёновны. Тридцать лет она терпела придирки, замечания, унижения. Тридцать лет ждала, что что-то изменится. Но ничего не изменилось.
Она открыла ноутбук, который Максим подарил ей на прошлый день рождения. Зашла на сайт по поиску жилья, тот же, что когда-то показывал ей сын. Ввела параметры: однокомнатная, недорогая, желательно в их районе.
Объявлений было много. Цены кусались, но доступные варианты тоже были. Она могла бы снять квартиру. Конечно, пришлось бы экономить, возможно, Пётр Иванович взял бы дополнительные смены. Но это было возможно.
Людмила Петровна смотрела на экран несколько минут. Потом медленно закрыла сайт.
Поздно, подумала она. Тридцать лет здесь, вся жизнь прошла. Куда теперь съезжать? Начинать всё заново в пятьдесят пять? Привыкать к новому месту, к новым соседям, к тому, что ты одна, без матери, которая всегда знала, как правильно?
Она закрыла ноутбук и поднялась. В зале Вера Семёновна открыла глаза.
– Людмила, принеси мне воды, – сказала она.
– Сейчас, мама, – Людмила Петровна пошла на кухню, налила стакан воды и принесла.
Вера Семёновна выпила, не поблагодарив.
– Ты опять всю соль в солонке израсходовала, – сказала Вера Семёновна, ставя стакан на столик рядом с креслом. – Сколько раз тебе говорить, что соль нужно досыпать заранее, а не ждать, пока она закончится?
– Я досыплю, мама, – Людмила Петровна взяла пустой стакан.
– Вечно ты всё откладываешь, – Вера Семёновна покачала головой и снова закрыла глаза.
Людмила Петровна вернулась на кухню. Села за стол, положила руки на столешницу и посмотрела на свои ладони. Они были покрыты мелкими морщинками, кожа стала сухой, суставы иногда побаливали по утрам. Руки пятидесятипятилетней женщины, которая всю жизнь мыла, готовила, убирала в чужой квартире.
За окном дождь прекратился, выглянуло солнце. Соседская семья закончила грузить вещи, машина тронулась с места и уехала. Людмила Петровна проводила её взглядом.
Круг замкнулся, подумала она. Максим и Анна вырвались, а я осталась. И останусь здесь до конца. Потому что страшно. Потому что привычно. Потому что не знаю другой жизни.
Она встала, подошла к шкафчику, достала пачку соли и насыпала её в солонку, стараясь не просыпать ни крупинки. Потом убрала пачку на место, вытерла столешницу тряпкой и присела обратно.
В кармане халата зазвонил телефон. Людмила Петровна достала его. На экране была фотография Максима, он звонил. Она подумала не брать трубку, но всё же нажала на зелёную кнопку.
– Алло?
– Мам, привет, – голос сына звучал бодро. – Как дела?
– Нормально, – она посмотрела в окно. – Всё как обычно.
– Слушай, мы тут с Аней думаем приехать к вам в следующие выходные. Можно?
– Конечно, – Людмила Петровна почувствовала, как внутри что-то потеплело. – Приезжайте. Я приготовлю что-нибудь вкусное.
– Только не переживай, мам, – Максим засмеялся. – Нам не нужен пир. Просто хотим увидеться.
– Хорошо, – она улыбнулась, хотя он не видел её улыбки. – Я буду рада.
Они попрощались. Людмила Петровна положила телефон на стол и снова посмотрела в окно. Во дворе играли дети, кто-то выгуливал собаку, пожилая женщина несла сумки из магазина. Обычный день в обычном спальном районе.
Она подумала о том, что скажет Максиму и Анне, когда они приедут. Спросит ли, как у них дела, как терапия, привыкли ли они к своей квартире. Или промолчит, как обычно, будет накрывать на стол и слушать, как мать делает замечания о том, что салат нарезан крупно, а чай заварен слабо.
А может, в этот раз она скажет что-то другое. Скажет Максиму, что гордится им. Скажет Анне, что сожалеет. Скажет самой себе, глядя в зеркало перед сном, что ещё не поздно что-то изменить.
Но она знала, что не скажет. Потому что привычка молчать, привычка терпеть, привычка жить по чужим правилам сильнее любых намерений. Потому что тридцать лет нельзя перечеркнуть одним решением. Потому что страх сильнее надежды.
Людмила Петровна встала и пошла в свою комнату. Достала из шкафа пакет с вышивкой, над которой работала уже несколько месяцев. Большая картина, букет пионов в вазе. Она села на кровать, вдела нитку в иголку и начала вышивать. Стежок за стежком, красный, розовый, зелёный. Привычное, успокаивающее занятие.
За стеной раздался голос Веры Семёновны:
– Людмила! Ты где? Принеси мне таблетки!
– Сейчас, мама, – Людмила Петровна отложила вышивку и пошла в зал.
Вера Семёновна сидела в кресле, держась за голову.
– У меня давление поднялось, – сказала она. – Ты опять пересолила обед, вот и результат.
– Я не пересаливала, мама, – тихо возразила Людмила Петровна.
– Не пересаливала? – Вера Семёновна подняла на неё глаза. – Ты мне будешь рассказывать, пересолено или нет?
Людмила Петровна замолчала. Пошла на кухню, достала из аптечки таблетки от давления, налила стакан воды и принесла матери.
– Вот, держи, – она протянула таблетки и воду.
Вера Семёновна приняла лекарство, запила водой.
– Ты бы хоть следила за тем, что готовишь, – проворчала она. – Столько лет живёшь, а элементарного не понимаешь.
– Понимаю, мама, – Людмила Петровна забрала стакан и вернулась на кухню.
Она поставила стакан в раковину и оперлась о столешницу. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула, выдохнула. Потом открыла глаза и посмотрела на свои руки, сжимающие край раковины. Руки, которые всю жизнь делали то, что нужно другим. Руки, которые никогда не делали того, что хотела она сама.
В кармане снова зазвонил телефон. Она достала его. На этот раз звонила Анна. Людмила Петровна удивилась, Анна никогда не звонила ей сама.
– Алло, – она ответила осторожно.
– Людмила Петровна, здравствуйте, – голос Анны был спокойным, но в нём слышалась какая-то решимость. – Я хотела спросить… можно мне приехать к вам одной? До того, как мы с Максимом приедем вместе. Мне нужно с вами поговорить.
– Поговорить? – Людмила Петровна нахмурилась. – О чём?
– Просто поговорить, – Анна помолчала. – Как женщина с женщиной. Можно?
Людмила Петровна посмотрела на часы. Было уже поздно, но не настолько, чтобы отказать.
– Приезжай, – сказала она. – Я буду дома.
– Спасибо, – Анна положила трубку.
Людмила Петровна осталась стоять на кухне, держа телефон в руке. Она не знала, чего ждать от этого разговора. Но странным образом ей было любопытно.
Анна приехала через час. Людмила Петровна открыла дверь, впустила её. Анна выглядела иначе, чем полгода назад: увереннее, спокойнее. На ней было простое платье, волосы распущены, в руках букет астр.
– Это вам, – Анна протянула цветы.
– Спасибо, – Людмила Петровна взяла букет, смутившись. Её давно никто не дарил цветов.
Они прошли на кухню. Вера Семёновна дремала в зале, её храп был слышен даже на кухне.
– Чай? – предложила Людмила Петровна.
– Да, пожалуйста.
Они сели за стол. Людмила Петровна заварила чай, поставила на стол вазочку с вареньем и тарелку с печеньем.
– Людмила Петровна, – начала Анна, когда они выпили по глотку чая, – я не пришла извиняться. И не пришла просить прощения за то, что мы уехали.
– Знаю, – Людмила Петровна кивнула.
– Я пришла сказать, что понимаю вас, – Анна посмотрела ей в глаза. – Я видела, как Вера Семёновна с вами обращается. И я поняла, почему вы так вели себя со мной. Вы просто передавали дальше то, что получали сами.
Людмила Петровна сжала чашку в руках.
– Это не оправдание, – сказала она тихо.
– Нет, – согласилась Анна. – Не оправдание. Но объяснение. И я хочу, чтобы вы знали: я не держу на вас зла. Я просто хочу, чтобы этот круг прервался. Чтобы я не стала такой же, как вы. А вы не стали такой же, как Вера Семёновна.
– Я уже стала, – Людмила Петровна усмехнулась горько. – Разве ты не видишь?
– Нет, – Анна покачала головой. – Вы ещё можете измениться. Вам пятьдесят пять, это не конец. У вас впереди, может быть, ещё тридцать лет жизни. Вы правда хотите прожить их здесь, в постоянном страхе и унижении?
Людмила Петровна молчала. Слова Анны били точно в цель, больно, но справедливо.
– Я не знаю, как иначе, – наконец прошептала она. – Я всю жизнь здесь. Это моя… это всё, что у меня есть.
– У вас есть муж, – напомнила Анна. – У вас есть сын. У вас есть работа, друзья, наверное. У вас есть жизнь за пределами этой квартиры. Но вы её не видите, потому что боитесь.
– Боюсь, – согласилась Людмила Петровна. Слёзы потекли по её щекам, она не вытирала их. – Я так боюсь, Аня. Я не знаю, как жить по-другому.
Анна встала, обошла стол и обняла свекровь. Людмила Петровна заплакала навзрыд, уткнувшись ей в плечо. Это были слёзы, которые копились годами, может быть, десятилетиями. Слёзы обиды, страха, бессилия.
– Вы можете научиться, – тихо сказала Анна, гладя её по спине. – Никогда не поздно научиться жить для себя.
Они сидели так несколько минут. Потом Людмила Петровна отстранилась, вытерла лицо салфеткой.
– Спасибо, – сказала она. – Спасибо, что пришла.
– Я буду приезжать, – пообещала Анна. – Если хотите. Мы можем просто разговаривать. Как женщины, которые обе знают, каково это, жить под давлением.
– Хочу, – кивнула Людмила Петровна. – Очень хочу.
Анна уехала поздно вечером. Людмила Петровна проводила её до дверей, обняла на прощание.
– Подумайте о том, что я сказала, – попросила Анна. – Просто подумайте.
– Подумаю, – пообещала Людмила Петровна.
Когда дверь закрылась, она вернулась на кухню. Вера Семёновна всё ещё спала в зале. Людмила Петровна села за стол, открыла ноутбук. Снова зашла на сайт аренды квартир. Посмотрела на объявления.
Одна комната, кухня, ванная. Своя. Где никто не будет говорить, что она делает неправильно. Где она сама решит, сколько соли класть в суп и какую вышивку вышивать.
Она закрыла сайт. Но на этот раз не сразу, а через несколько минут. Записала на листке бумаги номер телефона одного объявления. Потом ещё одного.
Поздно? Может быть. Но Анна была права: у неё впереди ещё много лет. И может быть, хотя бы последние из них она проживёт не в страхе, а в свободе.
Может быть.
Людмила Петровна сложила листок и спрятала его в карман халата. Потом встала, выключила свет на кухне и пошла в свою комнату. Села на кровать, взяла в руки вышивку. Пионы были почти готовы, оставалось совсем немного.
Она вдела нитку в иголку и начала работать. Стежок за стежком. Медленно, терпеливо. Как всю жизнь.
Но теперь в кармане у неё лежал листок с телефонными номерами. И это было что-то. Маленькое, почти незаметное. Но что-то.
За стеной храпела Вера Семёновна. Где-то в городе, в своей маленькой съёмной квартире, Анна и Максим готовились ко сну, обсуждая прошедший день. Где-то в соседнем городе родители Анны радовались, что дочь наконец обрела покой.
А Людмила Петровна вышивала. И думала о том, что завтра, может быть, она наберёт один из тех номеров. Или послезавтра. Или через неделю.
Или никогда.
Но листок был у неё в кармане. И это уже было началом.