Меня зовут Дмитрий. Мне 39 лет. Я жирный, некрасивый и профессиональный сиделец в собственной двушке, доставшейся по наследству от спившегося отца. Мои дни — это растянутая в бесконечность тишина, прерываемая только бульканьем унитаза и гулом холодильника. Работы нет. Перспектив — нуль. Будущее я уже разменял на эти 58 квадратных метров с видом на Москва-Сити, который сверкает там, вдали, как насмешка.
Это случилось в один из тех вечеров, когда тишина стала настолько плотной, что я начал прислушиваться к биению собственного сердца — неровному, ленивому, как будто оно тоже вот-вот сдастся.
Сначала я подумал, что это почудилось. Галлюцинации от передозировки одиночества. Но нет. Стук повторился. Не стук даже — артобстрел. Кто-то долбил в мою дверь с такой силой, что с верхней полки в прихожей слетела запасная лампочка и разбилась с тихим, жалобным хрустом.
«Наконец-то, — подумал я с мрачным сарказмом. — Пришли выселять. Или убивать. И то, и другое будет хоть каким-то событием».
Я потопал к двери, не спрашивая «кто там». Какой смысл? Если это рок, он не любит церемоний.
Стук повторился, стал громче, отчаяннее, и к нему добавился голос. Женский. Молодой. На сто процентов пьяный в дупель.
— Эй, там кто есть! Откройте! Я знаю, вы там есть! Мне надо… мне срочно надо внутрь!
Дверь открылась — и на меня обрушился вихрь. В прямом смысле. В квартиру влетела, спотыкаясь о порог, девушка. Очень пьяная. Очень громкая. И до неприличия красивая. Такая красота в моей прихожей смотрелась так же противоестественно, как орхидея на городской свалке. Лицо — кукла Барби. Тушь растеклась, создав эффект трагической панды, но даже под этим слоем мазни было видно, что природа постаралась на славу: огромные глаза, пухлые губы, идеальные черты. Она была одета во что-то очень короткое, очень блестящее и явно не для мартовской слякоти. На ногах одна туфля. Вторая, как выяснилось позже, осталась в лифте, где она, по её словам, «вела переговоры с потолком».
— Привёёёт! — проревела она, едва не сбив меня с ног запахом дорогого коктейля и беззаботности. — Я тут живу!
— Нет, — выдавил я, цепляясь за косяк. — Тут живу я. Вы ошиблись дверью.
Она отступила на шаг, сфокусировала на мне мутно-голубые глаза. Осмотр был беглым и безоценочным.
— Не ошиблась. Тут уютно. И дверь понравилась. Синяя. Моя любимая (хотя дверь была не синяя)— И она, решив, что дискуссия окончена, прошла вглубь коридора, скинув на ходу невероятно дорогую куртку прямо на мой ламинат. Тут же она наступила на шнурок своего же кроссовка, качнулась, схватилась за вешалку, и та с глухим стуком оторвалась от стены, оставив после себя два жалких торчащих дюбеля. — Ой, — сказала Яна, разглядывая вешалку в руках. — Она… подвижная. Крутая фича.
— О, классная берлога! Прямо как в инстаграме у тех… ну, которые про минимализм!
Я стоял, разинув рот, наблюдая, как это розовое, спортивное, модное существо исследует мой «каземат». Она заглянула в «комнату-призрак» и ахнула: «Вау! Комната для медитаций! Пусто и эйч-ай!». Зашла на кухню, потрогала мою одинокую кастрюлю: «О, ретро!». Увидела балкон.
— Ооооо! Вид-то какой! Ты что, богатый? — она обернулась ко мне, широко раскрыв глаза. — Это же… это же Мосва-Ситя! Там, наверное, Бэтмен живёт!
— Москва-Сити, — автоматически поправил я. — И Бэтмен в Готэме.
— Ну, какой-нибудь русский Бэтмен, — отмахнулась она. — На «Ниве» летающий. Круто! Значит, ты богатый!
— Я Дмитрий, — сказал я, наконец найдя в себе силы говорить, пока она пыталась открыть окно, чтобы «позвать Бэтмена. — И я не богатый. Я просто наследник пустоты. А тебя как зовут?
— Яна! — весело отозвалась она, уже устроившись на моём диване в позе лотоса, если бы лотос был пьян и чуть заваливался набок. — Мне восемна… ть! Восемнадцать! А тебе? Сто?
— Тридцать девять, — поправил я, чувствуя, как в груди что-то ёкает. Не надежда. Скорее, паника от вторжения.
— Гениально, — прошептала она. И мне нравится тут. Тут… аутентично. Настоящая жизнь. Не как у всех в инстаграме с их гламуром и смузи. У тебя смузи есть?
— Нет.
— Ну и ладно. Зато есть… — она оглядела комнату, — атмосфера. И Бэтмен под окном.
— В общем клёво, — удовлетворённо протянула она и закрыла глаза. Через три секунды её дыхание стало ровным. Ещё через пять — раздался тихий, милый храп. Посреди моего царства тишины, на моём диване, уснуло нелепое, пьяное, розовое чудо, разгромившее прихожую.
Так началась моя новая жизнь. Вернее, конец старой. Тишины.
Я проснулся не от тишины. Я проснулся от грохота. Грохота, который доносился с кухни. Накинув халат я побрел на звуки. Картина, открывшаяся мне, стоила того, чтобы её зарисовать для будущих поколений.
Яна стояла посреди моей кухни. На плите кипела вода в кастрюле, из которой уже переливалась через край. Рядом валялась упаковка моей элитной лапши «Доширак», разорванная так, будто над ней поработал медведь. Сама Яна, всё ещё в своём блестящем мини, с трагично-растекшейся вчерашней тушью, пыталась поймать вилкой убегающий по столу пакетик с приправой.
— Не двигайся! — скомандовала она приправе. — Я тебя догоню! Я спортивная!
— Эй, — хрипло сказал я. — Это мой стратегический запас на случай ядерной зимы.
Она обернулась. Увидев меня, лицо её расплылось в широкой, абсолютно бесстыдной улыбке.
— Медведь! Проснулся! Я тут… завтрак делаю. Ну, типа. Всё пошло как-то не по плану. У вас вилки скользкие, знаете ли?
Она огляделась, и её взгляд упал на дверь в «комнату-призрак».
— О! А что там? Секретная комната? Там у вас трупы? Или коллекция бабочек?
— Там у меня пыль и несбывшиеся надежды. Не рекомендую.
— Ты где работаешь? — спросила она.
— Я на фрилансе, — солгал я.
— На каком фрилансе? Что ты делаешь?
— Я… анализирую тенденции современного одиночества. Пишу диссертацию. На себе.
— Звучит как бред, — честно сказала Яна. — Ты просто безработный. Ничего, бывает. Зато у тебя есть квартира. Это круче, чем работа.
Яна не ушла. Она заявила, что моя квартира — это «место силы» и «единственное нормальное место в радиусе километра». Я пытался протестовать. Сначала мягко: «Яна, тебе, наверное, домой пора. Мама волнуется». В ответ она показала мне десять пропущенных от «Мамы» и сказала: «Она не волнуется. Она злится. Это разные вещи. У вас тут тише».
Потом я пытался вести переговоры с позиции здравого смысла: «Я безработный, у меня нет денег развлекать тебя». Она вытащила пачку купюр и положила на стол: «Вот. Это за питание и моральный ущерб. Я мало ем. В основном пельмени и йогурты. Я экономная».
Однажды вечером она, развалившись на диване, спросила:
— Медведь, а у тебя есть девушка?
— Нет, — отрезал я. — У меня есть двушка в Москве. Для многих это выгоднее.
— Дурак, — сказала она просто. — Двушка — это просто стены. А ты… ты интересный. И смешной. И добрый. Просто сам об этом не знаешь.
Через две недели я понял, что Яна не уйдёт. А однажды дверь распахнулась, и внутрь ввалились три таких же ярких, громких и слегка оторванных от реальности создания: Алина, Полина и Катя. Они были копии Яны, только с разными оттенками волос.
— О, так вот он какой, твой затворник! — сказала Алина, разглядывая меня так, будто я экспонат в зоопарке. — Привет, затворник! Яна о тебе только и говорит!
— Он не затворник, он медведь! — поправила Яна, становясь между мной и подругами, как рыцарь на страже. — И не смотрите на него так, он насчёт внешности комплексует.
Моя квартира мгновенно превратилась в филиал салона красоты, спортзала и кафе. Они болтали, спорили, красили ногти на моём новом журнальном столике (оставив пару вечных пятен), пытались повторить тикток-танцы, снося всё на своём пути, и завалили холодильник своими «фитнес-йогуртами», которые на вкус были как штукатурка.
Но главное открытие ждало меня впереди. Яна, оказывается, была жуткой собственницей. Когда Полина попросила у меня зарядку для телефона и села рядом на диван, Яна подскочила как ошпаренная.
— Полин, ты чего? Иди на кухню заряжай!
— А что такого? — удивилась Полина.
— Ну… Медведь не любит, когда близко! Он…— Яна говорила, краснея. — Иди, иди.
Но самым удивительным было не это. Самым удивительным было то, как постепенно менялось пространство. На холодильнике появились её глупые магниты из путешествий, в которых она никогда не была (купила на «Алиэкспрессе»). На моём строгом, пустом рабочем столе возникла её коллекция странных лаков для ногтей с блёстками. В ванной, где я так и не повесил зеркало, теперь стояли три её шампуня с непроизносимыми названиями и маска для волос, пахнущая то ли клубникой, то ли химической атакой.
Однажды я поймал себя на том, что возвращаюсь из магазина не с одним пакетом пельменей, а ещё и с йогуртами «со злаками», которые она любила, и с пачкой какой-то розовой жвачки. Я стоял с этими покупками у двери и понимал, что моя жизнь, моя одинокая, выверенная до миллиметра жизнь, безвозвратно заражена. И лекарства не хотел.
Прошло три месяца. Яна стала таким же элементом квартиры, как и трещинка на потолке, которую я изучал. Только в отличие от трещины, она шумела, смеялась, ломала вещи и разгоняла тишину. Я перестал смотреть на Сити. Я смотрел на неё, пока она, уткнувшись в телефон, что-то бормотала, закутанная в мой старый свитер.
— Яна, — сказал я. — Я сороковник, жирный, некрасивый, без будущего.
— Да, — согласилась она. — И что?
— И ничего. Просто констатация факта. На фоне твоих восемнадцати, спортивной фигуры и планов это выглядит особенно трагично.
— У меня нет планов, — пожала она плечами. — У меня есть интуиция. А она мне говорит, что здесь, в этой «берлоге», мне… ну, не скучно. И тебе, кажется, тоже.
Однажды вечером, когда Яна, как обычно, что-то роняла на кухне, а я сидел и пытался писать в свой канал очередную историю, она подошла и села рядом. Не как обычно — с размахом, а тихо, поджав ноги.
— Дим.
— М-м? — я не отрывался от экрана.
— Я тут подумала.
— Зря. Это опасно.
— Серьёзно. Я хочу тут остаться.
Я понял. Понял, что проиграл. Сдался без боя. И это была самая лучшая капитуляция в моей жизни.
— Отлично! — Яна прыгнула мне на колени, заставив кресло жалобно скрипнуть. — Значит, я теперь официальная хранительница берлоги! И мои подруги будут орать от зависти!