Анонимность мертва. Ее убила не слежка, а самовыражение. Мы не прячемся за масками в цифровом театре - мы с религиозным рвением отливаем из кремния и данных идеальную посмертную маску, пока еще дыша. И затем надеваем ее, чтобы задохнуться.
Это не критика. Это вскрытие. Я предлагаю взглянуть на рану, которую мы все лелеем: наш цифровой аватар. Он не является ни «истинным я», ни циничной ложью. Он - законченное произведение стоической теургии, где мы, жрецы собственного культа, пытаемся выковать в эфемерном вечность. Мы практикуем кибер-стоицизм: стоицизм для эпохи, когда внешние бури сменились внутренними алгоритмами, а задача состоит не в том, чтобы мужественно переносить удары судьбы, а в том, чтобы безупречно проектировать свою видимость перед лицом бесконечной аудитории.
Представьте саркофаг египетского сановника. На нем - идеализированный портрет, маска из золота и лазурита, призванная представлять усопшего в мире богов. Каждый профиль в социальной сети - такой же саркофаг. Мы строим его при жизни, с маниакальной тщательностью подбирая фильтры, формулировки, демонстрацию потребления и мнений. Это не маскарад. Маска предполагает возможность снятия. Здесь же мы видим обратный процесс: личность медленно, подобно коралловому полипу, прирастает к своему каркасу. Аватар становится экзоскелетом самости. Мы говорим: «Я разместил это». Но правильнее было бы: «Это разместило меня». Лакан, с его безжалостной оптикой, узнал бы в этом окончательный триумф «воображаемого» - того зеркального этапа, где младенец, увидев свое отражение, впервые конструирует целостный, но иллюзорный образ «Я». Цифровой аватар - это зеркало, которое мы носим с собой, и в котором отражаемся вечно застывшими, целостными, завершенными. Это победа образа над хаосом опыта. Как писал сам Лакан: «Я - это там, где этого нет». Наше цифровое «я» - это именно «там», в пространстве профиля, ленты, облака. А «здесь», в телесном смятении, его и вправду «нет».
Чтобы понять этот генезис, вернемся к началу. К Платону и его «Симпозиуму». Аристофан рассказывает миф об андрогинах - могущественных трехполых существах, бросивших вызов богам. В наказание Зевс рассекает их надвое, и с тех пор каждая половинка тоскует по утраченной целостности. Любовь, по этой логике, - поиск своей недостающей части.
Цифровой аватар - не поиск, а попытка стать целым в одиночку. Это проект по созданию себя-андрогина: самодостаточного, завершенного, лишенного недостатков и противоречий. Мы рассечены: на тело и душу, частное и публичное, мысль и ее выражение. И вместо того чтобы искать дополнение в Другом, мы создаем идеальную цифровую половинку, с которой можем слиться. Мы публикуем фотографию изысканного ужина, восполняя скудность обыденного рациона. Мы постим цитату стоика, компенсируя нашу ежедневную иррациональную панику. Это не ложь. Это алхимия: свинцовые трещины реальности мы пытаемся превратить в золото безупречной нарративной дуги. Наш аватар - это платоновская идея нас самих, вынесенная на всеобщее поклонение.
Нейробиология предлагает свой, не менее мрачный комментарий. Исследования с использованием фМРТ показывают, что когда человек говорит о себе, активируются области средней префронтальной коры - так называемая «сеть пассивного режима работы мозга». Но когда мы представляем, как другие видят нас, активируются те же области, что и при решении сложных социальных задач. Конструирование аватара - это постоянное переключение между этими двумя режимами: «я как я» и «я как объект для Другого». Этот процесс истощает. Он создает то, что психологи называют «самоконтролем с усиленным вниманием к себе» - состояние хронического стресса перформанса. Каждый пост, каждая реакция - это микро-выступление на суде, где судьи - все, а приговор - тишина (отсутствие лайков) или аплодисменты (вовлеченность). Дофаминовая система приучается к этой лотерее социального одобрения, и мы оказываемся в ловушке: чтобы чувствовать себя «собой», нам нужен внешний сигнал от нашей же проекции.
Кьеркегор, тот самый, что говорил о «болезни к смерти», мог бы увидеть здесь новую форму отчаяния: отчаяния желания быть собой-для-других, а не собой-перед-Богом. «Отчаяние - это не желание умереть, а желание умереть иным, чем ты есть», - писал он. Разве не в этом суть нашего курирования аватара? Мы отчаянно желаем, чтобы цифровая икона заменила собой грешную, сомневающуюся, смертную плоть. Мы хотим умереть в качестве этого тела и воскреснуть в качестве этого бессмертного профиля.
Возникает соблазн обвинить во всем тщеславие. Это поверхностно. Глубже лежит древний, экзистенциальный страх. Страх небытия, забвения. Аватар - наш цифровой муми-фа (в китайской традиции - ритуальная табличка с именем усопшего). Мы создаем его, чтобы пережить себя. Мы боимся не столько смерти, сколько того, что наша жизнь не будет иметь нарратива. Что она окажется набором разрозненных, бессмысленных эпизодов. Аватар навязывает истории. Он превращает хаотичный поток существования в ленту с четкой хронологией, темой, развитием. Он делает из нас героев собственного романа, даже если этот роман - пошлая мелодрама или плохой фарс. Вспомните фильм «Бегущий по лезвию 2049». Репликант К, чья единственная связь с человечностью - это имплантированная, но, возможно, чужая память. Его целостность зависит от подлинности этого цифрового призрака. Так и мы: наша самость все больше зависит от подлинности того призрака, которого мы же и породили.
Здесь на сцену выходит второй философ - Фуко с его концепцией «заботы о себе». Античная epimeleia heautou была духовным упражнением, работой по преобразованию себя для достижения истины. Современный кибер-стоицизм извращает эту формулу. «Забота о себе» превращается в «заботу о своем образе». Духовные упражнения - в создание контента. Исповедь - в публичный сторителлинг. Мы не ищем истину, мы конструируем правдоподобие. Наш аватар - это продукт этой извращенной аскезы, где самодисциплина направлена не на преодоление страстей, а на их идеальную стилизацию для внешнего наблюдателя.
Что же остается от стоического идеала атараксии - невозмутимости духа? Он трансформируется в идеал безупречного интерфейса. Мы тренируемся не не реагировать на удары судьбы, а реагировать на них правильными, кураторскими жестами: ироничным твитом, меланхоличной сторис, глубокомысленным длиннопостом о бренности бытия. Наша внутренняя крепость заменена публичным фасадом, который должен выстоять под обстрелом хейта, равнодушия или, что еще страшнее, забвения. «То, что не убивает меня, делает меня сильнее», - говорил Ницше. В цифровую эпоху это можно перефразировать: «То, что не удаляет меня из ленты, делает мой нарратив более живучим».
И вот мы подходим к парадоксу, открытой ране, которая и является центром этого явления. Чем совершеннее, целостнее, самодостаточнее становится наш цифровой андрогин, тем более призрачной и раздробленной ощущается живая, дышащая половинка по эту сторону экрана. Мы приросли к маске, и теперь, пытаясь ее отодрать, отрываем куски собственного лица. Мы страдаем от цифрового синдрома фантомной конечности: чувствуем щемящую пустоту, когда отключены от своего аватара, будто отсутствует часть нас самих. Мы тоскуем по той целостности, которую сами же и уничтожили, подменив ее симулякром.
Так где же выход? Бегство в цифровой аскетизм? Удаление аккаунтов? Это лишь другая форма кураторства, жест радикальной чистоты, тот же перформанс, только с отрицательным знаком. Выхода, возможно, и нет. Есть только осознание.
Представьте на мгновение, что все серверы рухнут. Все облака рассеются. Останется тишина. И в этой тишине - вы, без архива, без лайков, без истории, без своего отражения в цифровом зеркале.
Кто вы тогда?
Или, быть может, правильный вопрос, последний вопрос, звучит иначе: а будет ли тогда кто-то вообще?