Вечером зазвонил мобильный. На экране высветился незнакомый номер.
— Алло? Алёночка! — женский голос с деревенским акцентом звучал взволнованно. — Это я, Клавдия Ивановна, соседка тёти Галины. Помнишь меня?
Алёна машинально кивнула, будто собеседница могла её видеть, и лишь потом вспомнила.
— Алёночка, беда у нас тут! — голос дрогнул. — С инфарктом мамка твоя слегла! Да ещё и с лестницы упала. Скорая забрала в райцентр, в больницу.
Алёна ощутила, как пол уходит из-под ног.
— Как она?
— Плохо, очень плохо, — всхлипнула Клавдия Ивановна. — Ногу сломала, ушибы. Врачи ничего не говорят, только руками разводят. Приезжай.
— Спасибо, что позвонили. Я приеду, — ответила Алёна и отключила телефон. В тишине квартиры её охватила жгучая вина. Не звонила тёте месяцами, отмахивалась от редких смс, всегда была слишком занята. Хотя отношения между ними никогда не были тёплыми — да и «мамой» тётя её не называла, — Алёна всё равно почувствовала себя виноватой.
Сон не шёл. Она ворочалась в постели, а за окном уже светало. Почти не осталось воспоминаний о раннем детстве — лишь обрывки, всплывающие иногда во сне: сильные руки отца, подкидывающие высоко-высоко к небу; ласковый голос матери, напевающей колыбельную; и ещё одна девочка, очень похожая на Алёну, чей смех звучал как собственный. Сестра-близнец Даша, погибшая вместе с родителями в лесу, как рассказывала тётя Галина. Трёхлетняя Аля тогда выжила чудом.
Что с ними случилось, никто не знал. В лесу пропала вся семья, и поиски не дали никаких результатов. Алёна помнила, как кто-то вёл её за руку по лесу. Куда — вглубь или к дороге? Этого она не знала. Это воспоминание разделило жизнь на две половины. После — помнила почти всё. А до трагедии — словно фрагментарно стёрли из головы.
Дальше началась жизнь в семье тётки, старшей сестры матери. Взяли сироту к себе, оформили опекунство. Тётя была старше Алёниной матери на пятнадцать лет. Дядя Борис, грубоватый, вечно недовольный жизнью мужик, умер несколько лет назад от инфаркта. Галина Семёновна осталась одна в доме своей младшей сестры.
Утром Алёна взяла отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам, купила билет на поезд и уже через день отправилась туда, где не была одиннадцать лет. Перестук колёс, скрип тормозов, голос проводника — и Алёна вышла из вагона, оказавшись в давно забытом городе.
Вокзал встретил утренней суетой. Сновали люди с чемоданами, пахло хлебом из ларька. Алёна купила бутылку воды и бублик, но есть не хотелось. Через интернет нашла каршеринг и уже через час ехала за рулём машины, покидая город.
Пейзаж за окном начал медленно, но необратимо меняться. Ровный асфальт сменился потрескавшимся, с заплатами. Рекламные щиты и заправки стали встречаться всё реже. Их сменили бесконечные поля, тронутые зеленью. Вдали показалась стена леса — тёмная, почти чёрная полоса, протянувшаяся по всему горизонту.
Тревога, дремавшая с момента телефонного звонка, пока Алёна суетилась, начала просыпаться. Каждый километр приближал к больной тёте. Машина свернула с трассы на грунтовку, колдобины заставили снизить скорость. По обочинам тянулся лес, теперь уже вплотную подступая к дороге — чёрной, недружелюбной стеной. Ветви сосен и елей, тяжёлые от влаги, низко нависали над землёй, словно пытаясь зацепить машину. Воздух стал другим — свежим, с лёгким запахом хвои.
На обочине под засохшим дубом стоял мужчина, не похожий на местного грибника. В длинном тёмном пальто, в серых брюках, а на голове — старомодная шляпа, каких сейчас почти не носят. Лицо бледное, почти восковое, лишённое возраста. Он, слегка наклонив голову, пристально следил за машиной.
Алёна сбросила газ, заворожённая этой внезапной встречей в глухом месте. Их взгляды встретились через лобовое стекло. Ледяной, беспричинный ужас ударил по сердцу, сжал лёгкие, выгнав из них воздух. Не поняв причины своего испуга, Алёна вдавила педаль газа в пол, а проехав метров двадцать, бросила взгляд в зеркало заднего вида — и увидела, что дорога позади пуста. Тот человек словно испарился, растворился в сыром воздухе, оставив в одиночестве чёрный дуб и его крючковатую обочину. Лишь отголосок страха всё ещё бился в груди.
Родной дом стоял на отшибе, вплотную к стене леса. Алёна не была здесь одиннадцать лет — с тех пор, как уехала учиться в город, а потом и вовсе переехала в другой конец страны. Двухэтажный, некогда крепкий сруб, построенный ещё отцом, теперь выглядел сиротливо и неприветливо. Штакетник забора покосился, стены потемнели от времени и влаги, одно окно на втором этаже было забито фанерой. Резные наличники облупились, крыльцо покосилось. Близкий лес протягивал к дому мохнатые ветви.
Алёна заглушила двигатель и долго сидела за рулём, не решаясь выйти, глядя на отчий дом. В груди разрасталось новое чувство — хотелось выбежать, обнять этот дом, прижаться щекой к его брёвнам. Наконец она вышла, и холодный весенний воздух обжёг лёгкие. Открыла калитку, прошлась по двору, где каждая деталь напоминала о прошлой жизни: банька в дальнем углу, качели на дереве, небольшой сад. Некогда этот дом был одним из лучших в деревне. Отец даже скважину пробурил — и внутри была вода и канализация.
Алёна подошла к качелям, села на них и оттолкнулась ногами от земли. Когда-то школьница, она любила качаться, чувствуя, как захватывает дух. Дерево с тех пор выросло, и сиденье теперь стало выше. Ключа под крыльцом, где обычно его оставляли, она не нашла. Пока искала, услышала стук открывшейся калитки.
— Алёночка, как хорошо, что ты приехала! Ключ у меня! — Клавдия Ивановна семенила по двору, держа в руках банку варенья, которым она часто угощала маленькую Алю.
Это была старушка лет семидесяти, которая, как и Галина Семёновна, теперь оставалась доживать век в одиночестве. Дети и внуки давно уехали в город.
— Здравствуйте, тётя Клава. Ваше варенье я с детства помню. Вы и ещё дядя Фёдор за мной, как за родной, смотрели, — сказала Алёна, не соврав ни слова. Это было одно из самых приятных воспоминаний детства: тётя Клава всегда зазывала девочку в гости, а другой сосед, дядя Фёдор, мастерил для неё разные игрушки.
— Ох, за Фёдора больно! — передав банку, Клавдия Ивановна всплеснула руками. — Молодой ведь ещё — шестьдесят, а пьёт, как не в себя. Всю жизнь за них переживает. Дружили они.
— А что с тётей? Вы были у неё?
— Да куда мне? Сама еле хожу уже. Соседи проездом были — так их не пустили. Говорят, в реанимации не положено посещение. Поезжай в больницу. Может, тебя к ней пустят.
Клавдия Ивановна передала ключ и ушла к себе. Алёна открыла дверь, и волна запахов ударила в лицо: старость, болезнь, забвение. Ничего общего с её представлениями о родном доме. Пол скрипел под ногами, глаза постепенно привыкали к тусклому свету, пробивавшемуся сквозь грязные стёкла. Стул в прихожей был опрокинут, коврик смят и сдвинут в сторону, по полу веером рассыпаны щитки от электрощитка.
Алёна прошлась по комнатам, включая везде свет. На столе в кухне стояла кружка с недопитым чаем, на поверхности которого плавала серая плёнка. Рядом лежали очки в дешёвой оправе. На прикроватной тумбочке в тётиной спальне царил такой же беспорядок: рассыпанные таблетки, пузырёк с лекарством, опрокинутый стакан.
Нужно осмотреться, отвлечься на быт. Первым делом она открыла все окна, чтобы проветрить дом. С некоторыми пришлось повозиться — деревянные рамы не желали открываться. Взгляд упал на большое зеркало напротив входа. На грязной поверхности была нарисована кривая рожица: два глаза, палочка-нос, уши и широкий изогнутый в улыбке рот. Тётя, вероятно, выжила из ума — иначе зачем бы ей рисовать на зеркале?
Алёна сходила на кухню, нашла тряпку и, смочив водой в раковине, стала стирать этот рисунок. Ухмыляющаяся физиономия исчезла. На комоде, стоявшем в углу прихожей, среди пыли и всякого хлама — связок ключей, пуговиц, сломанных часов — сидела кукла. Тряпичная, с пластмассовой головой и стеклянными глазами, в потрёпанном платьице в мелкий цветочек. Волосы куклы когда-то были светлыми, но пожелтели и спутались.
Алёна совершенно не помнила этой куклы. Возможно, это была Дашкина игрушка, но её вещи после трагедии тётя Галина, кажется, раздала или выбросила, оставив самое необходимое. Алёна взяла куклу в руки. Один глаз был небесно-голубого цвета, второй выцвел, потускнел, стал почти молочно-белым. И этот слепой белый глаз смотрел на неё с немым укором.
Она швырнула куклу обратно на комод, и та упала на бок, глаза уставились в потолок. Было заполдень — самое время навестить тёту. Алёна закрыла окна, заперла дверь и отправилась в больницу.
Серое небо низко нависло над землёй, моросил мелкий дождь. Лес по обочинам то отступал, то вновь приближался. Алёна вела машину почти на автомате. Мысли улетели туда, в больничную палату.
Районная больница представляла собой унылое бетонное здание советской постройки, выцветшее и обшарпанное. Внутри пахло хлоркой, варёной капустой и медикаментами. Алёна, сжимая в руках пакет с купленными в местном магазине апельсинами, печеньем и соком, нашла пост медсестёр.
— Галина Семёновна? — усталая женщина в белом халате, не отрываясь от бумаг, покачала головой. — Посещение по средам и субботам с трёх до шести. Но в реанимацию нельзя. Дождитесь, когда переведут в палату.
Сердце упало.
— Я племянница, издалека приехала. Я ненадолго, на минуту. Просто передать, узнать, как она.
Медсестра подняла усталые, безразличные глаза.
— Все приезжают специально, но есть правило. В среду. Это в том случае, если переведут из реанимации. Но она же одна, у неё никого больше нет.
Алёна чувствовала себя беспомощной и виноватой.
— Пожалуйста, я только посмотрю на неё.
Потерянный вид и упоминание о том, что больная одинокая, разбили непреклонность медсестры.
— Минута. Не будить, не разговаривать. Пациентка в тяжёлом состоянии: инфаркт, ушиб лёгкого, сотрясение, перелом. Поняли? Продукты оставьте здесь — сейчас это не нужно. Халат наденьте.
Алёна кивнула, едва сдерживаясь, чтобы не броситься обнимать эту суровую женщину. Реанимация встретила гулом аппаратуры и запахом антисептика. На казённой койке лежала пожилая женщина. Под простынёй она показалась маленькой и ужасно хрупкой, вся в трубках и проводах. Лицо — серое, осунувшееся, рот приоткрыт, дыхание хриплое и прерывистое.
Алёна подошла и опустилась на стул у кровати. Медсестра остановилась за спиной.
— Тётя Галя, — прошептала она. — Это я, Аля. Я приехала.
Глаза женщины открылись. Взгляд был мутным, полным боли. Смотрела — и не узнавала.
— Я здесь. Всё будет хорошо.
Тётя почти беззвучно шевелила губами. Алёне пришлось наклониться, чтобы расслышать:
— Не верь… Это всё неправда.
— Кому не верить? — Но свет в глазах погас так же внезапно, как и вспыхнул. Веки сомкнулись, больная снова погрузилась в забытьё. Монитор мерно пикал, показывая неровный пульс.
— Всё, выходите! — послышался голос медсестры.
Алёна оставила пакет с продуктами медсестре, поблагодарив за то, что позволила увидеться с родным человеком. Обратная дорога в деревню пролетела, как в тумане. Перед глазами стояло искажённое больное лицо и белые пересохшие губы, шепчущие странные слова.
Вернулась уже в сумерках. Когда проходила по двору, услышала в его глубине детский смех. Алёна поставила сумку с продуктами на крыльцо и направилась на звук. Она думала, что в деревне остались одни старики, и не знала, что есть ещё и семьи с детьми. Качели, подвешенные к толстой ветке дерева, качались сами по себе, хотя ветра не было. Детский смех оборвался, едва она подошла, а качели, поскрипев немного, остановились. Послышались удаляющиеся шаги.
— Показалось. Галлюцинации мне ещё не хватало, — подумала Алёна, возвращаясь к дому.
Внутри было тихо, холодно и неуютно. Она загрузила в холодильник покупки и поужинала, нарезав колбасы и заварив лапшу быстрого приготовления. Посуду сложила в раковину, решив вымыть её с утра.
Поднялась в свою комнату. На подоконнике, покрытом слоем пыли, кто-то нарисовал пальцем две маленькие фигурки с большими головами и палочками-руками. Тётя определённо тронулась умом.
События последних дней измотали физически и морально. Алёна, едва лёгши на кровать, уснула почти мгновенно. Ночью её разбудили доносящиеся снизу шаги. Кто-то проник в дом. Она подумала было позвонить в полицию, но кто поедет посреди ночи в отдалённую деревню?
Поднялась с кровати, руки нащупали телефон, и она включила фонарик. На цыпочках вышла и начала спускаться по лестнице на первый этаж. Дверь в кухню была приоткрыта, и из щели била полоска лунного света, падающего из окна. Алёна заглянула внутрь.
В раковине журчала вода. Пакет с нарезанным хлебом парил в воздухе на уровне стола. Ломтики выплывали из него и аккуратно укладывались на тарелку. Рядом летал нож, плавно погружался в кусок масла, срезал кусочек и намазывал на хлеб. Из открытого холодильника выплыл пакет с молоком, наклонился — и из него в стакан, стоявший на столе, полилась белая струя.
Ужас, холодный и пронзительный, как лезвие ножа, вошёл в грудь. Это было необъяснимо. Человек-невидимка готовил себе ночной завтрак.
— Кто здесь?
Пакет упал на пол, молоко брызнуло во все стороны, нож грохнулся на стол. Алёна включила свет и вошла на кухню. Закрыла кран в раковине и осмотрелась. Никого. Лужа молока на полу и два аккуратных бутерброда, лежащих на тарелке. И вымытая посуда в сушилке.
Посуду понять ещё можно — настолько устала, что не помнила, как вымыла её. Но всё остальное… Или всё это показалось, или… И, кажется, она теперь стала понимать, что довело бедную тёту до инфаркта. Нечто, поселившееся в доме. Эти рисунки на зеркале и на подоконнике рисовала не тётя, а посуду вымыла не Алёна. Ещё качели в саду. И уж точно не она здесь ночью пыталась позавтракать.
Остаток ночи Алёна не спала. Сидела, закутавшись в плед, в углу дивана в гостиной, включив свет во всех комнатах. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Скрипы дома отзывались эхом в напряжённых нервах. Вскоре дом затих, словно невидимый сосед, устав её пугать, отправился на покой.
Алёна закрыла глаза. Перед ней вспыхнуло солнце — яркое, почти слепящее, летнее солнце детства. Стало вспоминаться. Воспоминания нахлынули волной. Ей пять лет. Она сидит в песочнице у дома, которую отец сколотил из досок. Песок тёплый, золотистый. Она лепит куличик, старательно утрамбовывая песок.
— Даш, дай совочек, — говорит, протягивая руку. — Ну дай же.
Ждёт секунду, кивает и смеётся. Берёт совок и начинает копать, оживлённо болтая:
— Сделаем большой и прибольшой замок. Вот тут будут башни, а тут мы посадим фею. Ты какую фею хочешь?
Аля поглощена игрой. В её мире две девочки — она и сестра. Из-за угла дома появляется тётя Галина. Стоит, наблюдая. Её лицо темнеет от гнева. Подходит к песочнице и грубо хватает Алю за руку. Песок из формочки рассыпается.
— Опять со своей дурью! — голос резкий, визгливый. — Никакой Даши нет, слышишь? Нет! Сколько раз тебе говорить? Она умерла. Поняла? Умерла!
Память, будто сорвавшаяся с цепи, потащила дальше. Ночь. Але семь лет. Просыпается от странного ощущения. Что-то холодное и мокрое щекочет щеку. Открывает глаза. В комнате темно. Лунный свет слабо проникает сквозь занавеску. На краю кровати сидит девочка. Бледная, почти прозрачная. Тёмные волосы, мокрые, будто только что вышла из воды. С них капает на одеяло. На ней надето платьице в цветочек. Глаза — огромные и тёмные — смотрят с бездонной тоской.
Аля чувствует не страх, а всепоглощающую печаль и странную, щемящую нежность к этой мокрой, грустной девочке.
Алёна сжала пальцами виски. Голова раскалывалась. И тогда из самой глубины, из самых тёмных запечатанных уголков памяти всплыло ещё одно воспоминание. Самое раннее. Темнота. Холод. Мокро. Капает дождь. Она плачет. Её маленькая ладонь зажата в большой и сильной руке. Её ведут. Тянут почти. Ноги увязают в рыхлой хвое. Вокруг — высокие тёмные стволы деревьев. Ветви цепляются за одежду, как костлявые пальцы. Девочка не знает, куда ведут — вглубь леса или наоборот, к свету. Слишком мала, чтобы понимать.
Алёна открыла глаза и вздохнула, словно вынырнув из ледяной воды. Кто же вёл её за руку по лесу в ту ночь, оставив позади другую девочку? Ту, что теперь, спустя двадцать пять лет, вернулась. Ведь именно она качалась в саду на качелях и хозяйничала этой ночью на кухне. И почему Галина Семёновна не хочет, чтобы она верила этой девочке?
Бессонная ночь осталась позади, отступив перед серым светом утра, пробивавшимся сквозь стёкла. Алёна сидела на диване, глядя, как пылинки танцуют в бледных лучах. Адреналин давно иссяк, сменившись леденящей усталостью. Тело ныло, веки наливались свинцом, а в висках мерно стучала тупая боль.
Сидеть сложа руки, отдаваясь на волю тревожных мыслей и воспоминаний, хуже любого кошмара. Нужно действие — простое, понятное, земное, чтобы напомнило, что она всё ещё здесь, в реальном мире, и может его менять. Алёна поднялась с дивана, потянулась и твёрдо сказала себе: «Уборка».
К полудню дом преобразился. Он стал чистым и светлым. Физическая усталость притупила остроту психической. Мускульная боль была приятной, знакомой. Поставила на плиту чайник, сделала себе бутерброд и села за чистый кухонный стол. Да, это всё тот же дом. Алёна отвоевала немного пространства и света.
Усталость накатила окончательно. Она поднялась наверх в свою комнату и повалилась на свежезастеленную кровать, даже не раздеваясь. Сон пришёл мгновенно, и она проспала без сновидений два часа. После короткого глубокого сна почувствовала себя отдохнувшей и собранной. Физическая усталость от уборки заземлила, вернула ощущение контроля, пусть и призрачное. Дом, наполненный чистым воздухом и светом, уже не давил так беспросветно. Но вопросы никуда не делись — ожидали своего часа.
Пора действовать. И первый шаг очевиден. Сосед дядя Фёдор, который часто навещал Алёну, когда она была ребёнком. С раннего детства Аля понимала, что сосед не любил тёту Галину и дядю Бориса и с особым чувством относился к её родителям.
Дом находился через дорогу и казался таким же ветхим. Забор покосился, но на крыльце аккуратно подметено, а на окне красовался горшок с геранью, упрямо цеплявшейся за жизнь. Алёна постучала. Изнутри донеслись невнятное ворчание и шаги. Дверь отворилась. Пахло дешёвым табаком и перегаром.
Дядя Фёдор был высоким, вовсе не старым — лет шестидесяти, с густыми седыми бровями и пронзительными, ясными глазами, которые не замутил даже самогон.
— Здравствуйте, дядя Фёдор. Я Аля, племянница Галины Семёновны, приёмная дочь.
— Узнал, конечно, — сосед отступил, жестом приглашая войти. — Слышал, ты приехала. Как Галина? Врачи ничего не говорят. Тяжело: инфаркт, ещё и сотрясение, и переломы.
Дядя Фёдор кивнул, подошёл к столу, налил из бутылки в кружку. Потянуло самогонным духом.
— И чего ты хочешь? Чтоб я её пожалел? Зла я желать не стану, но и не пожалею. Помню, как она к тебе относилась. Как к Золушке.
Алёна стала рассказывать о странностях, которые творятся в доме, и попросила совета. Сосед махнул рукой.
— Показалось тебе. Устала с дороги. Ты же не верила никогда во всю эту чертовщину. Испугалась, я так и знал. Может быть, вы и правы — показалось. Выпьешь? Хотя нет, не надо тебе этого. В общем, Аля, отдохнуть тебе надо. А тётка твоя оправится и ещё всех нас переживёт.
Взгляд Алёны упал на комод, заваленный всяким хламом. Среди пачек сигарет и газет стояла потёртая чёрно-белая фотография в деревянной рамке. На ней запечатлена молодая, очень красивая женщина с беззаботной, счастливой улыбкой. В глазах светилась жизнь и радость. Это была её мама. А рядом, чуть позади, молодой, плечистый парень в телогрейке. Он смотрел не в объектив, а на девушку. И во взгляде читалось такое обожание, такая беззаветная, немного грустная нежность, что защемило сердце.
Дядя Фёдор — молодой, сильный, влюблённый — даже и не пытался перейти дорогу своему другу, Алёниному отцу. Так и не женился с тех пор.
Алёна вернулась в дом. Странности продолжались. Качели во дворе раскачивались сами по себе, и снова слышался детский смех. На кухне появились следы пребывания кого-то чужого: разложенные на столе бутерброды, а на двери неровным почерком была выведена надпись: «Буква Я». Алёна заметила, что телефон разрядился, хотя был недавно заряжен. Подумала, что барахлит зарядка, но и пауэрбанк тоже оказался разряженным. Телефон, последняя ниточка к внешнему миру, превращался в бесполезный кусок пластика.
В заметках среди списков покупок и рабочих записей она увидела новый файл. Он назывался «Я». Весь текст состоял из одной единственной буквы, набранной сотни раз:
Я. Я. Я.
Алёна удалила файл, однако через час он появился снова с тем же названием и содержанием.
Вечером дядя Фёдор, хмурый и неразговорчивый, помог растопить баню, которая располагалась на краю участка. На попытку рассказать о странных проявлениях призрака в доме отмахнулся:
— Отдохнуть тебе надо! — и ушёл.
Жаркий пар оказался лучшим лекарством от накопившегося напряжения. Алёна парилась, изгоняя с тела усталость и страх из души. Вышла из бани лёгкая, распаренная. Завернувшись в простыню, зашла в дом и подошла к большому зеркалу в прихожей, чтобы расчесать мокрые волосы. Зеркало запотело. Она провела по нему ладонью, и пока расчёсывала волосы, стекло снова начало запотевать. На влажной поверхности стали проступать линии, выстраивающиеся в буквы, которые складывались во фразу: «Я не Даша».
Алёна застыла с расчёской, застрявшей в волосах. Распаренное лицо в отражении смотрело на неё с ужасом.
— И кто же ты тогда? — спросила она, понимая, что сходит с ума.
Провела по зеркалу уголком простыни, стирая слова. Отражение исказилось. Показалось, что в глубине стекла на мгновение мелькнуло другое лицо — бледное, детское, с мокрыми прядями волос и огромными, печальными глазами. На зеркале снова выстроились слова: «Не Даша».
Значит, она ошиблась, подумав, что в доме поселился призрак её сестры. Однако ей чётко дали понять, что это не так. Но кто же это тогда? Кто с упорным постоянством пытается достучаться до неё?
К полуночи ей удалось уснуть, однако в три часа её разбудил тихий, очень чёткий, различимый даже сквозь сон детский голос. Алёна лежала в темноте, затаив дыхание, слушала:
— Отдай.
(Пауза.)
— Верни.
(Ещё пауза, более длинная.)
— Моё.
(И, наконец, последнее слово.)
— Имя.
Голос детский, тонкий, с лёгкой плаксивой ноткой. Очень знакомый. Слышала его тысячи раз — на домашних видео, на немногочисленных сохранившихся записях. Это был её собственный голос, каким он был в детстве. Голос пропавшей сестры.
— Пожалуйста, — он не требовал, а просил. Умолял. — Отдай, верни моё имя, пожалуйста.
Монотонно, десятки раз, детский, знакомый и одновременно чужой голос повторял одни и те же слова.
— Это всё же она, погибшая двадцать пять лет назад Даша. Но почему она утверждает, что её имя не Александра?
Утром Алёна чувствовала себя выжатой, как лимон. В ушах, словно навязчивая мелодия, звучал тот детский, собственный и одновременно чужой голос: «Верни моё имя, пожалуйста». Разум, цеплявшийся за логику и реальность, трещал по швам. Ей нужен кто-то, кто подтвердил бы, что она не сходит с ума, кто уже сталкивался с подобным.
Больница встретила тем же запахом. Галину Семёновну перевели из реанимации в обычную палату, но лучше ей не стало. Она лежала неподвижно, уставившись в потолок.
— Тётя! — тихо позвала Алёна, присаживаясь на стул рядом.
Тётя перевела взгляд на приёмную дочь. Узнала. В глазах мелькнул букет чувств: облегчение, страх, вина.
— Алёночка! — голос был слабым, сиплым. — Как ты себя чувствуешь?
— Умираю. Она меня заберёт.
— Кто? Кто заберёт? Тот ребёнок? Тот, который приходит?
При этих словах Галина Семёновна затряслась, как в лихорадке. Замотала головой, пытаясь отодвинуться.
— Нет, нет, не спрашивай!
— Тётя, я должна знать. Со мной происходит что-то странное. В доме я слышу голоса. Пожалуйста, скажи мне правду.
Алёна схватила холодную и иссохшую руку.
— Не верь, — прошептала тётя. — Не верь, если будет говорить.
— Кто она? Даша?
При звуке этого имени тётя ахнула, словно её ударили по лицу. Оттолкнула руку, откинулась на подушку и зажмурилась, судорожно качая головой.
— Уходи! Пожалуйста, уходи! Не могу я больше! Не могу!
Продолжение следует...