Часть первая
В дни Гражданской войны никто бы и не мог предположить, что русский генерал, посол Донского казачьего правительства атамана П.Н. Краснова при Кубанской раде Василий Александрович Ажинов (1868–1931) в юности был осужденным бунтовщиком.
По рождению он принадлежал к семье потомственных донских офицеров из станицы Новониколаевской.
Будучи кадетом VII класса Михайловского Воронежского кадетского корпуса был арестован первый раз; второй – во время учебы в Михайловского артиллерийского училища. Оба раза за участие в народнических кружках. Ажинов по характеру был романтик и демократ, что проглядывает даже из бумаг, написанных в пожилом возрасте. А в молодости такому одна дорога – в революционное движение.
В том, что кадет из Воронежа стал народником, нет ничего удивительного. В 1870–1880-е гг. город был меккой неблагонадежной публики. В 1879 г. там проходил съезд организации «Земля и воля». На десять лет раньше Ажинова там же, в военной гимназии, учился В.Г. Плеханов. Атмосфера училища, переданная им, накалена чтением поэм Некрасова; возбужденные обличительным пафосом литературы учащиеся готовы обратить оружие против угнетателей народа. Описанный Плехановым эпизод относился к 1872 г. В конце 1870-х гг. там же учился будущий историк народничества В.Я. Яковлев-Богучарский. Он вспоминал, что интерес к освободительным идеям сочетался у воспитанников военно-учебного заведения с пристрастием к философским дебатам – наивным и незрелым, но перечень почитаемых авторов исчерпывался исключительно материалистами – К. Маркс, Г.Т. Бокль, Г. Спенсер, Н.К. Михайловский. Затем в Воронеже стали появляться нелегальные революционные кружки не только в кадетском корпусе, но и в городской гимназии и даже в духовной семинарии.
Вера Фигнер вспоминала, что народнические группы в офицерской среде возникли после Русско-турецкой войны. Выдающийся теоретик народничества П.Л. Лавров был морским офицером из Кронштадта. Фигнер связывала интерес военных к освободительному движению с проявившимися в армии и тылу в ходе войны безобразиями и дальнейшей судьбой освобожденной страны, население которой получило конституцию и гражданские права. Как говорил на суде в 1884 г. участник осады Плевны Похитонов: «Мы думали, что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».
В 1884 г. была арестована целая группа Михайловского кадетского корпуса. Сам Ажинов пробыл под арестом всего месяц. Вывод следствия о привлечении его по делу только в качестве свидетеля позволил ему окончить корпус.
Спустя три года, в 1887 г., во время учебы в Михайловском артиллерийском училище в Санкт-Петербурге Василий был арестован за участие в военно-революционном кружке с декабристской программой. Романтики! По делу было привлечено 43 офицера и юнкера. После восьмимесячного заключения в Петропавловской крепости Ажинов был отправлен рядовым в только возводимое укрепление Керки в верхнем течении Амударьи на афганской границе. Он был также выписан из реестра казаков. Дорога на южную границу заняла год, потому что он был отправлен по этапу пешком.
По ходатайству отца, офицера, подполковника, по личному прошению на высочайшее имя был помилован и досрочно освобожден и смог закончить военное образование. В формулярном списке сказано, что в 1892 г., т. е. через пять лет после второго ареста, он был выпущен из Михайловского артиллерийского училища подпоручиком в Туркестанскую артиллерийскую бригаду. Не иначе как знаток региона. Получив офицерские погоны, начал жить обычной гарнизонной жизнью. В положенный срок получать чины и награды за выслугу и отличия. Все время служил в Средней Азии, лишь отлучался на Русско-японскую войну, где получил три ранения и контузию. К началу германской войны был отмечен орденами Св. Анны 3-й степени (1905); Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом (1905); Св. Станислава 2-й степени (1913). Был женат. Имел двух сыновей – Василия и Александра – и двух дочерей – Веру и Варвару. Жену Лидию Васильевну уважал, но сослуживцам было известно, что он любитель дам фундаментальных форм.
Впрочем, и сама Лидия Васильевна была как раз женщина весомых достоинств. Наверное, такие пристрастия должны были компенсировать деликатное сложение самого Василия Александровича. Он был среднего роста, худощав, имел тонкое нервное лицо, прикрытое небольшой бородкой а-ля Генрих IV.
В окопах Великой войны
В 1914 г. Василий Александрович имел чин подполковника. До 1916 гг. он командовал 1-м Туркестанским стрелковым артиллерийским дивизионом в составе 10-й Сибирской бригады.
Фонд сохранил его переписку с сослуживцами. В письмах отразилась динамика настроения кадрового офицерства, оценка ими отношения в своей среде, представления о нормах поведения равных по званию и начальства. Среди сослуживцев Ажинова – Азамат-бек Худоярхан, капитан-артиллерист и потомок правителей Коканда. Он ненавидит немцев не меньше, чем его русские товарищи. Приехавшего навестить его из Ташкента брата-пристава водил на передовые позиции смотреть «красные немецкие морды».
В тылу война принесла небывалый рост германофобских настроений – немцев громили и изгоняли с мест работы. Но в этой артиллерийской части офицеры с немецкими фамилиями оцениваются по своим личным качествам. Худоярхан с большой симпатией пишет Ажинову, отправленному в тыл для вступления в командование новой частью, что в их батарею вернулся Василий Борисович Альтрейх, который обменивается через него с Ажиновым поклонами и приветами. Уважение в их полку заслужили русский прапорщик А.А. Никонов и другой офицер из немцев Б.Ф. Тидеман. Оба были ранены, в боях проявили храбрость и отвагу. Многие сослуживцы пишут о них с восторгом и сочувствием. А вот офицеры Фридман и Аурениус (последний, вероятно, польского происхождения) оказались в числе нелюбимых и неуважаемых. Аурениус вследствие общей неприязни к нему вынужден был перейти в другое подразделение. Фридман настроил всех против себя настолько, что ему уже готовы были не давать руки; в конце концов, и «ему предложили гг. офицеры перевестись в другую часть».
Василий Александрович пользовался любовью подчиненных и уважением среди офицеров. Покинувшие батарею нижние чины просили дать карточку на память. Ажинов был из числа добросовестных служак, не прятавшихся за чужие спины.
Один из сослуживцев написал в конце письма: «Крепко жму Вашу честную руку». Офицеры, показавшие в боях смелость и стойкость, заслуживали самых лучших слов. Внутри круга товарищей, связанного дружбой и доверием, шел свободный обмен мнениями по всем вопросам, широко обсуждались личные и профессиональные качества начальства и сослуживцев – любимых и нелюбимых. Перевод из дивизии весьма нелюбимых подчиненными генералов, чьи имена были скрыты за прозвищами «Морж» и «Князь», вызвал широкую положительную реакцию. Начальство признавалось несправедливым не только потому, что препятствовало продвижению по службе, но и потому что не считалось с мнением офицеров, предпочитало иметь дело с немыми исполнителями. Это оскорбляло.
Русский офицер был вне политики (А.И. Деникин). Ну-ну…
По прошествии двух лет войны офицеры стали интересоваться политикой. Их ординарцы по очереди ездили на ближайшую станцию за газетами. Один из офицеров-артиллеристов капитан А. Омельянович написал в письме от 15 ноября 1916 г.: «Живем, дорогой Василий Александрович, тем же, чем живете и Вы и чем живет вся Россия. Питаемся белыми столбцами газет. Но ведь эти белые столбцы тоже красноречивы». Это были те белые листы, на которых не была напечатана думская речь П.Н. Милюкова «Глупость или измена?», содержащая очень туманные намеки на окружение молодой императрицы, подозреваемое в сотрудничестве с противником. Лучше бы это было напечатано, потому что в изложении, передаваемом из уст в уста, речь обрастала деталями, которых Павел Николаевич не касался.
Во всех слоях общества ходят самые разнообразные слухи, объединенные общей чертой – недоверием к власти и ожиданием от нее каверз. Обстановка в стране к началу 1917 г. разбудила в Ажинове прежний бунтарский дух. Апофеозом разочарования является черновик письма без начала и конца, и без указания адресата. При внимательном чтении становится ясно, что это неотправленное письмо царю. Из содержания видно, что оно было написано накануне 23 февраля 1917 г. Полковник императорской армии просит царя не мешать (!) армии воевать, называет монарха главным поборником сепаратного мира, Германию – вековым врагом России. Пишет, что армия уверена в необходимости и безграничной пользе работы Государственной Думы, Городских и Земских Союзов, и нежелание царя сотрудничать с этими патриотическими организациями считается косвенным доказательством его враждебной России деятельности.
Я лично отказываюсь этому верить – и если позволил [себе] Вам писать, то исключительно по чувству верноподданного и преданного воинскому долгу солдата и безгранично любящего Родину, для защиты и спасения которой я проведу всю кампанию в окопах – смею утверждать что вся армия живет и страдает и готова на неимоверные лишения и подвиги – и уверена в победе, если не будут ей мешать там в тылу и в особенности в Петрограде. А между тем последние события ужасно уже подействовали на армию – от генерала до простого рядового.
Армия живет настроениями и нервами своей Родины. Армия уверена в необходимости и безграничной пользы работы Государственной Думы, Городских и Земских Союзов.
Если бы Вы могли видеть и знать то бодрое радостное настроение и [нрзб] которые охватили всю армию при открытии Государственной Думы, Вы могли бы тогда понять то подавленное тяжелое настроение, которое охватило армию, когда 12 и 13 января посланные из разных частей [нрзб] ординарцы за много верст на ближайшие к позициям ж[елезно]д[орожные] станции за газетами и телеграммами об открытии Думы возвратились обратно с известием открытие Думы отложено. Ко дню отложения открытия Думы 14 февраля снова армия оживилась и вдруг ужасная весть[,] что Дума закрыта[,] отразилась крайне тяжелым настроением и армия за все это винит исключительно Вас, и если бы Вы знали сколько ненависти, грозного рычания неслось со всех сторон по Вашему адресу – Я видел ужасное впечатление – которое произвело это от устроенного Вашей поездкой в Ставку роспуска Государ[ственной] Думы особенно офицерам преданным высшему Долгу, испытанных храбрых офицеров – бесстрашно и спокойно не раз встречавшими смертельную опасность – которые узнали о роспуске Думы – они доходили до исступления, а другие чуть ли не рыдали от огорчения и твердили – это позор[,] это измена. Что и на меня старого солдата произвело потрясающее впечатление. Заметьте, что Вам пишет не экзальтированный юноша, а седой полковник, не раз видавший смерть, не однократно раненный – и награжденный всеми боевыми отличиями до Георгиевского креста и оружия.
В письме Ажинов лишь однажды себя рекомендует верноподданным, зато несколько раз упоминает верность высшему Долгу, что, судя по контексту письма, означает нечто иное, чем верность монарху. Ажинов в это время воевал в составе Юго-Западного фронта, был далек от столичных интриг, поэтому очевидна ложность мыслей царя и царицы, представленных в их переписке этого времени, которые считали, что их враги живут только в столицах, а вся остальная Россия их преданно любит.
Впереди Часть вторая
На сегодня это всё! Спасибо, что дочитали до конца:) Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог.