Звук старого диктофона мешался с воем ветра за окном. Посёлок Кедровый замер в сумерках на самом краю чёрной тайги. Напротив меня, сжимая в узловатых пальцах кружку остывшего чая, сидела Нина. Её лицо казалось серым пятном в тусклом свете лампы.
— Мног лет прошло, а я всё слышу тот хруст, — начала она тихим голосом. — Роддом у нас старый, кособокий. В ту ночь дежурил только Глеб.
Она подняла на меня глаза.
— Моя сестра, Оля, кричала так, что стёкла дрожали. Я стояла в холле, за дверью. Слышу: топот, ругань, а потом этот звук... будто сухую ветку переломили. И тишина. Страшная…
Нина замолчала, вглядываясь в темноту за стеклом.
— Вышел врач. Руки в крови, глаза прячет. Сказал, мол, плод шёл неправильно, застрял, спасали мать. А когда я прорвалась в палату... — её голос дрогнул, но она сдержалась. — Ребёнок лежал на простыне, накрытый краем её сорочки. Но я увидела. Плечо было вывернуто, кожа лопнула. Они просто тянули его со всей силы, понимаете? Тянули, пока кость не сдалась. Оторвали крохе руку, прямо там, в казённых стенах.
Я быстро записывал, чувствуя, как холод подбирается под кожу. В этом богом забытом месте медицина была лишь словом на бумаге.
— И что врачи? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал сухо по деловому.
— А врачи написали «внутриутробная гибель», — горько усмехнулась она. — Списали всё на патологию. Сказали, так и было.
*****************
Нина Петровна, бывшая акушерка. Ей под пятьдесят, но выглядит на все семьдесят: узкое, морщинистое лицо, глубоко запавшие чёрные глаза и вечно ссутуленные плечи.
— Вы думаете, это Оля виновата в пропаже всех этих детей? — спросил я, пытаясь распутать клубок лжи и халатности. — Я ведь здесь ради правды. Полиция молчит, хотя по первому каналу уже вовсю трубят, мэр Виктор Семёнович несёт чушь про «сбои в системе». Из роддома за месяц исчезли трое младенцев. Я был уверен: это торговля органами или халатность врачей...
— Нет! — отрезала она.
Она встала. В своей шерстяной обвисшей кофте, она казалось была высокой и костлявой.
— Моя сестра сошла с ума после того дня. Она видела, как её первенца покалечили и убили. Оля ушла в тайгу босая, в одной ночной рубашке. Её искали неделю, нашли только клочок ткани у Чёрного ручья. Все решили — волки. Но те, кто пропадают сейчас... — Нина Петровна задвинула тяжёлую штору. — Это… как то связано…
Она обернулась.
— После того случая с Олей наш роддом на четвёртом этаже закрыли на ремонт, но он так и не начался. А дети стали пропадать переодически… просто раньше это прикрывали под видом естественной смерти.. Схема проста: кто-то из персонала имеет ключи и обходит камеры. Главврач Пётр Ильич покрывает их. Он мне сам сказал: «Не лезь, Нина, это не твоё дело. У нас тут бизнес, а не благотворительность».
Я почувствовал, как ярость закипает внутри.
— Значит, это всё-таки медицинское преступление?
— Самое обычное, — подтвердила она. — Просто к нам часто привозят женщин из поселений… из племенных… да почти все они рожают там у себя… но есть и те кто уже стал ближе к цивилизации, но не до конца вышли из дикого образа жизни.
***********************
Дома меня ждал привычный ритуал: тарелка слипшихся пельменей, разогретых в микроволновке. Пока я жевал безвкусное тесто, глядя в тёмное окно, мысли крутились вокруг слов Нины.
Посёлок Кедровый за стеклом казался серым и грюмным пятном на фоне бесконечной тайги. Весь мир тут сжался до трёх точек: старая школа с выбитыми стёклами, тот самый роддом-убийца и молотильный завод, который гудел даже ночью. На улице надрывно рычал трактор, сгребая грязный снег к обочинам. Снег здесь никогда не был белым — его мгновенно покрывала копоть и пыль.
Десять лет назад я приехал сюда из города, полный надежд. Привёз Лену, мою беременную жену. Мы мечтали о тихой жизни вдали от суеты. Но Кедровый сожрал наши мечты. Неудачные роды, пустая колыбель и тишина, которая поселилась в нашем доме. Лена не выдержала — уехала к матери, подала на развод, а я остался. Словно врос в эту мерзлую землю, став тенью того журналиста, которым был когда-то.
Я отодвинул тарелку. Теперь эти пропажи детей... Это не просто сухая сводка новостей. Это личное.
Я достал из стола старый блокнот. На первой странице были записаны три фамилии рожениц из «диких» поселений. Те самые, чьих детей списали как «брак».
— Ну что, Пётр Ильич, — прошептал я, глядя на мигающую лампочку микроволновки. — Посмотрим, какой у вас тут бизнес.
Утром я решил действовать.
*********************
Я отставил тарелку и накинул куртку. В этом посёлке был только один человек, способный выслушать и не сдать ментам — дед Максим.
Его старая «Нива»-коротыш, густо заляпанная засохшей грязью, стояла у забора. Максим был охотником до мозга костей: жилистый, с лицом, похожим на сушёный гриб, и вечным запахом дешёвого табака. Раньше мы часто заливали с ним горечь моей судьбы горькой водкой, а он под этот шум вещал свои бесконечные байки про тайгу.
— Заходи, коль не шутишь, — буркнул он, отворяя тяжёлую дверь.
Внутри его дома время застыло где-то в девяностых. На полу — выцветшие ковры с ромбами, на стене — календарь за девяносто седьмой год с какой-то пышной девицей. В углу хрипел старый телевизор «Горизонт», накрытый вязаной салфеткой. На кухне пахло жареным луком и колбасой
— Садись, — он кивнул на табурет, обтянутый потрескавшимся дерматином. — Чай пить не будем, у меня есть покрепче.
Максим достал из серванта пузатую бутылку без этикетки и две гранёные стопки.
— Слышал я, — начал он, прищурив левый глаз, — что ты у Нины был. Зря ты в это лезешь, Артём. Твой молотильный завод — это тьфу, ерунда. А вот то, что в роддоме творится... Там ведь не только в деньгах дело. Те бабы из поселений, что в лесу живут, они ведь не просто так детей теряют.
Он разлил прозрачную жидкость.
— У них там, в глуши, свои законы. Если дитя «не такое» — его в тайгу несут. А наш Пётр Ильич приноровился: и родителям помогает «избавиться», и себе в карман кладёт. Но только вот в чём загвоздка: те, кого он якобы «утилизирует», иногда возвращаются.
Я выпил, чувствуя, как огонь обжигает горло. Старый быт Максима окутывал уютом, но его слова резали по живому.
— Что значит «возвращаются», Максим? — спросил я, глядя на его мозолистые руки.
*************
— А то и значит, — буркнул Максим, недобро прищурившись. — Мне-то годков уже немало, я всякое видал. Вот в посёлке у свинофермы обвалившейся улочку-то знаешь? Ну, ту, где всё навозом завалено, арматура торчит, и всякий хлам сгружают... Типо, никто не видит... Дебилы… Всё позасрали кругом…. Ладно, сейчас не об этом.
Он поднялся, шаркая старыми тапками, и открыл пузатый холодильник «Бирюса», который отозвался надрывным стоном.
— Ты лося будешь? — спросил он, выуживая на свет увесистый шмоток тёмно-красного, почти чёрного мяса.
Дед ловко орудовал старым кухонным ножом. На раскалённую чугунную сковороду, где уже шкварчало душистое масло с луком, полетели толстые ломти. Кухню мгновенно заполнил такой густой, дикий аромат, что у меня аж в висках застучало. Мясо шипело, покрываясь глянцевой румяной корочкой, а внутри оставалось сочным, истекающим горячим бульоном.
Максим достал из погреба банку солёных огурцов — крепеньких, в пупырышках, с плавающим в рассоле зонтиком укропа. Хруст такого огурца под ледяную водку — это был лучший звук в этом посёлке. Мы выпили по второй. Обжигающая влага провалилась внутрь, а следом отправился кусок нежнейшей лосятины, пахнущей лесом и дымом.
— Вот там у фермы, если ты видел, мужик живёт такой, — продолжил дед, утирая губы тыльной стороной ладони. — Глаза у него ещё такие, как у местных, с разрезом узким, а нос рубилом. Короче... это Талгат. Я-то его не сторонюсь, мы прикладывались с ним бывало.
— Ну да, — кивнул я, приходя в себя от вкусного обеда. — Вспомнил. Это который там свиней держит? Говорят, живёт прямо с ними в сарае за фермой. Странный он совсем, даже отбитый какой-то.
— Ну так вот, — Максим понизил голос, подавшись ко мне через стол. — Он мне сам говорил, что он из тех, кого племенные в лес вынесли. Недоносок, брак... А там он выживал. Мол, его Тайга сама донашивала. Родился он вообще полумёртвым, бездыханным почти.
Я замер с вилкой в руке.
— И как это возможно?
— А вот так. Его не звери съели, а лес принял.
***************
Хмель приятно ударил в голову, разливаясь теплом по жилам. Мы вышли из дома, и морозный воздух тут же уколол ноздри. Снег под ногами не просто хрустел — он оглушительно стонал под тяжёлыми сапогами, сверкая в лучах высокого полуденного солнца так ярко, что резало глаза.
Кедровый жил своей неспешной зимней жизнью. У заборов высились ровные поленницы колотых дров, над каждой трубой столбом стоял сизый дым, уходящий прямо в густое синее небо. Пахло жжёной берёзой, морозной свежестью и сушёной рыбой. Мимо нас протарахтел старый мотоцикл с люлькой, заваленной сеном, а у магазина «Рассвет» кучковались мужики в засаленных фуфайках, обсуждая цены на солярку.
За околицей сразу начиналась она — чёрная стена тайги. Тишина там была другой, тяжёлой, давящей.
— А почему Талгат? — спросил я, стараясь не поскользнуться на накатанной колее. — Чё за имя такое?
— Да это его окрестили местные, — махнул рукой дед Максим, попыхивая самокруткой. — Документов-то у него отродясь не было. Вот они его как заезжего гастарбайтера и прозвали, чтобы хоть как-то кликать. А по факту — кто его знает. Он же из «лесных».
— Это те, что у Чёрных скал кочуют? — уточнил я.
— Они самые. У нас их эвенками зовут, да только это не совсем так. Смешались они там все: и манси были, и беглые каторжники когда-то. Живут обособленно, верят в своих духов. Лица у них широкие, скулы острые, а глаза — как у рыси, всё видят. Они детей, если те слабыми родятся, не лечат. Говорят: «Если дух леса не вдохнул жизнь, значит, плоть пустая». Выносят в чащу на кедровые лапы и оставляют.
Мы подошли к окраине, где у обвалившейся свинофермы торчали ржавые рёбра арматуры. Запах навоза здесь перебивал лесной аромат.
— Вот его притон, — дед кивнул на покосившийся сарай, оббитый кусками толя. — Видишь дым из трубы? Значит, хозяин дома.
Из сарая доносилось глухое похрюкивание и странный, горловой напев, от которого по коже пробежал холодок.
**************
Внутри сарая было душно и темно. Этот Талгат отгородил себе огромный кусок бывшей свинофермы, превратив его в какое-то подобие пещеры. Под потолком на ржавых крюках висели пучки сушёной полыни и связки заячьих лапок — амулеты то и дело покачивались от сквозняка.
Быт у него был совсем дикий. Вместо кровати — настил из кедровых досок, заваленный овчинами и старым тряпьём. Прямо у этого ложа, не стесняясь людей, дрыхла огромная толстая свинья, громко посапывая во сне. Маленький ягнёнок с жёлтыми глазами бродил между нашими ногами, тыкаясь влажным носом в ладони. Грязь на полу перемешалась с соломой, но Талгат этого будто не замечал.
— Садитесь, — буркнул он, кивнув на чурбаки у костра. — Чай будем пить. Таёжный.
Он выставил на щербатый стол жестяные кружки. Напиток был чёрный, как дёготь, и пах горькой корой. Стоило сделать первый глоток, как хмель от водки мгновенно выветрился из головы. В глазах прояснилось, а в теле появилась странная, звенящая лёгкость.
— Ты, журналист, всё в бумажках своих копаешься, — начал Талгат, и его узкие глаза блеснули в свете пламени. — Думаешь, по слухам правду узнать? Всё куда страшнее.
Он подбросил в огонь сучок, и тот звучно лопнул.
— Моё предположение, что в роддоме обычный криминал — это чушь? — спросил я, чувствуя, как чаёк пробирает до костей.
— Верно… чушь, — отрезал он. — Ты на лица тех женщин из поселений смотрел? Они не плачут. Они знают: лес своё забирает. Чтобы понять, тебе надо самому туда идти. Пообщайся с местными.
Я посмотрел на деда Максима. Тот сидел хмурый, прихлёбывая горький отвар. Было ясно: моё расследование заводит меня в такие дебри, где законы медицины и уголовного кодекса не значат ровным счётом ничего.
***************
— Да чего я буду рассказывать? — Талгат резко отмахнулся. — Идите в поселение, к «лесным». Там ищите Ванани — он у них за старшего, шаман не шаман, а духи его слушают.
Дед Максим сплюнул на солому и подался вперёд, обдав нас запахом крепкого самокруточного табака:
— Ты не ерепенься, Талгат. Расскажи парню, как тебя, недоноска, в лесу оставили, а волчица не загрызла, а выкормила. Как ты в логове рос, пока охотники тебя, дикого, не отбили. Расскажи, как на мшистом болоте с Хозяином шептался, когда в тумане плутал.
Талгат помрачнел, его узкие глаза превратились в две тонкие щёлочки. Он потянулся к костру, поворошил угли длинным прутом.
— Леший — не дед с бородой, как в ваших сказках, — глухо проронил он. — Это голос ветра в сухих соснах. Он мне сказал: «Ты здесь гость, а дети — свои». Идите к Ванани. Он в «Верхних Ключах» сейчас.
Я переглянулся с Максимом. Голова после странного чая была пустой и звонкой, как хрустальный стакан.
— Постой, — я перебил его, — ты сказал, что дети живы? Кого ты видел?
Талгат медленно поднял на меня взгляд. В глубине его зрачков плясало отражение пламени.
— Почти все они там. В лесу. Живее, чем мы с вами. Их не крали ради выкупа и не резали на органы. Их... возвращали. Пётр Ильич думает, что он бизнес делает, бабки с «диких» трясёт за «утилизацию» трупиков. А он, дурак, просто курьер. Передаёт тех, кто принадлежит Тайге, обратно домой.
Он замолчал, и в сарае стало слышно только, как свинья тяжело перевернулась на бок, подмяв под себя солому.
— Идите, — повторил он. — Пока метель дорогу не забила. Если Ванани захочет — он вам их покажет.
Мы вышли на мороз. Максим молча зашагал к дому к своей «Ниве», которая сиротливо стояла у края обрыва. Ветер усиливался, швыряя в лицо колючую снежную крупу.
*******************
«Нива» надрывно взревела, вгрызаясь протекторами в глубокую колею. Посёлок остался позади, поглощённый сизыми сумерками, а впереди сомкнула свои челюсти настоящая, нехоженая тайга.
— Верхние Ключи — место дурное, — пропыхтел дед Максим, мёртвой хваткой вцепившись в баранку. — Там река Ширихта на три рукава расходится, словно когти зверя. На этих развилках и стоят два племени. Одно — эвенки, кочевники-оленеводы, суровые люди. Другое — кёлы, так их наши зовут. Это лесные отшельники, у них кровь с древней таёжной жутью перемешана.
За окном проплывали заснеженные исполины — вековые кедры и лиственницы, чьи лапы прогибались под тяжестью белых шапок. Тайга зимой не спит, она затаилась. В свете фар то и дело мелькали тени: то заяц перемахнёт дорогу, то сова бесшумно спикирует с ветки. Воздух за бортом стал колючим, густым, пропитанным запахом хвои и застывшей смолы.
— Они то торгуют пушниной меж собой, то воюют до первой крови, — продолжал дед, объезжая поваленный ствол. — Быт у них дикий. Шалаши-чумы, костры в снегу, кости на деревьях. Но на всё есть своя причина. Там лишнего не делают.
Я смотрел на белое безмолвие и вспоминал Талгата.
— А он ведь оттуда, — вслух заметил я.
— Оттуда, — кивнул Максим. — Его кёлы хотели обратно принять, когда он из логова волчьего вышел. Мол, «лесной брат» вернулся. А он... Видел же сам. Ощетинился на всех. Не хочет он людей видеть после такого детства. Ему со свиньями да овцами спокойнее. Животное не предаст и в лес умирать не вынесет.
Машину подбросило на ледяном надолбе. Мы въезжали в междуречье, где у берегов застывшей Ширихты уже виднелись огни костров племени кёлов.
— Вот мы и на месте, — выдохнул дед. — Теперь язык за зубами держи. Шаман Ванани чужаков не жалует, а если учует, что ты пишешь для газеты — может и духам на обед отдать.
****************
«Нива» заглохла у самой кромки льда. Мы вышли в колючую тьму, где воздух заполнен от низкого, утробного воя псов. Это были не просто лайки, а огромные, лохматые таёжные волкодавы, чьи глаза фосфоресцировали в свете наших фонариков.
Племя кёлов обосновалось на высоком берегу Ширихты. Их жилища — голомо — походили на конусы из брёвен, густо обложенных дёрном и шкурами. Вокруг кипела не смотря на сумерки, чуждая мне жизнь. Женщины в тяжёлых парках из оленьего меха, расшитых бисером и утиными клювами, скоблили шкуры прямо на снегу, несмотря на мороз. Мужчины, приземистые и широкоплечие, точили костяные наконечники копий у костров. Их лица, тёмные от постоянного дыма, казались высеченными из морёного дуба.
Странностей хватало: над каждым входом висели сушёные медвежьи лапы, а на вкопанных в снег шестах застыли черепа крупных птиц. Было в этом что-то первобытное, давящее.
Нас встретили настороженно. Десяток мужиков преградил путь, сжимая в руках ножи. Но стоило деду Максиму выйти вперёд и поднять пустую ладонь, как напряжение спало.
— Свои, — бросил он. — К Ванани идём. С подношением.
Нас пропустили. Видимо, дед тут был частым гостем, разменивая патроны и соль на пушнину.
В главном чуме пахло чем то прелым и старым жиром. Шаман Ванани сидел на возвышении из лосиных рогов. Его лицо было покрыто сложным узором из сажи, а вместо плаща на плечах висела шкура рыси с головой. Он долго молчал, глядя, как я сжимаю в кармане диктофон.
— Ты ищешь тех, кто ушёл из каменного дома, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал как треск ломающегося льда. — Думаешь, их украли люди? Нет. Чтобы узнать, куда ведут следы младенцев, надо спросить у духов. Они — хозяева этой земли, они знают, чья кровь должна вернуться в корни...
Он схватил тяжёлый бубен, обтянутый кожей сохатого, и только занёс колотушку для первого удара, как снаружи раздался яростный вопль. Псы зашлись в безумном лае, послышался хруст ломаемых веток и тяжёлые удары о стены.
— Эвенки! — выкрикнул кто-то снаружи. — Соседнее племя пришло за кровью!
Мирный ритуал мгновенно превратился в хаос.
***************
Сумерки в тайге падают быстро и тяжело, словно на деревню набросили серый ватник. В этом сизом мареве из-за кедров бесшумно выплыли двенадцать теней. Мужчины из племени эвенков стояли полукругом, надвинув на лоб меховые капюшоны из оленьего камуса. Одеты просто: поношенные маскировочные халаты поверх засаленных ватников, на ногах — самодельные ичиги. Оружие у них было самое приземлённое: у кого-то старая «мелкашка», у кого-то — потрёпанная СKS на брезентовом ремне. В руках они сжимали обычные охотничьи ножи с рукоятками из оленьего рога. С ними пришли две лайки — поджарые, злые, они не лаяли, а лишь утробно рычали, скаля зубы в сторону местных псов.
— Вы перешли реку у Скалистого Яра, — голос вожака пришлых был сухим,— Лось был наш. Вы забрали его мясо, теперь мы заберём вашу кровь.
Воздух зазвенел от напряжения. Мужчины кёлов вышли навстречу, сжимая топоры. Дед Максим притянул меня за рукав к стене чума и шепнул прямо в ухо, обдав запахом махорки:
— Не бойся, парень. До большой крови вряд ли дойдёт. Тут жизнь ценят, зима суровая — если всех перебить, завтра самих волки сожрут. Они в голодные годы общинами объединяются, чтобы выжить. Сейчас торговаться начнут.
— Река не имеет границ, когда зверь идёт на юг, — ответил один из охотников кёлов, выходя вперёд. — Но закон есть закон. Мы дадим выкуп.
Начался долгий, тягучий спор. В итоге лося разделили прямо там, на снегу: тушу разрубили на две части. Вдобавок кёлы вынесли огромную, тяжёлую шкуру медведя, добытого по осени. Но самым странным был финал. Вожаки ударили по рукам, и дед пояснил:
— Сейчас «обмен кровью» будет. Не тот, что ты думаешь, с порезами. Пришлые охотники пойдут спать в чумы тех, кто границу нарушил. Жёны виноватых их примут. Это у них древний способ родство обновить, чтобы обиду смыть и семя перемешать.
Вскоре шум утих. Эвенки потащили мясо к своим нартам, а четверо их остались, расходясь по жилищам вслед за хозяевами. Мы с дедом и шаманом Ванани вернулись в его прокуренный чум.
Ванани снова взял бубен, но теперь его взгляд был направлен куда-то сквозь меня.
— Ты видел их спор за мясо, — проскрипел он. — Но дети — это не лось. Их не делят. Те, кого твой врач считает «браком», для нас — посланники.
******************
— Дети живы, — прохрипел Ванани, помешивая угли. — Их принимает мудрая Татья. Она живёт у болота. Справедливости ради скажу: с такими детьми всё в порядке. Они просто живут там, где должны... Живут с ней и служат Тайге, самому духу леса.
Он поднял на меня свой выцветший взгляд:
— Тебе самому надо побывать там. Место это священное, чужакам хода нет. Но тебя мы отведём. По одной причине: кровь должна быть с кровью.
Ночь в чуме была тяжёлой. Нам с дедом Максимом выделили место на вонючих оленьих шкурах. Я долго ворочался, слушая храп охотников и завывание ветра в дымовом отверстии.
— Одни загадки, — возмущался я шёпотом, толкая деда в бок. — Ничего конкретного! Да он поди укурен в хлам, этот шаман твой. Наплёл про бабу у болота, а мы уши развесили.
— Спи давай, — буркнул Максим, не открывая глаз. — Утром сам всё увидишь. В этих краях за базар головой отвечают.
На утро нас разбудили засветло. Провожать вызвались двое охотников из тех, что вчера пришли за «данью». Молчаливые, угрюмые мужики в потёртых куртках. Они шли впереди, легко перемахивая через поваленные стволы, и за весь день не проронили ни слова. Видимо, нагоняли жути для напыщенности, чтобы мы своими тупыми городскими вопросами им слух не резали.
Только к вечеру, когда небо налилось тяжёлым свинцом, они вывели нас к краю огромного заиндевелого болота. Чёрные коряги торчали из снега, словно пальцы утопленников. Охотники остановились и просто ткнули пальцем вперёд, в сторону густого тумана, пахнущего прелой водой.
— Туда идите, — бросил один из них. — Там найдёте.
Развернулись и молча ушли в сторону своего поселения, оставив нас с дедом на кромке гиблой трясины.
*********************
Мы шли уже третий час. Снег здесь был глубокий, нетронутый, а под ним предательски хлюпало болото — те самые проталины, которые никогда не замерзают из-за бьющих со дна ключей. Тайга тут стояла густая, заваленная валежником, через который приходилось перелезать, обдирая куртку о сухие сучья.
Дед Максим шёл впереди, мерно дыша в такт шагам. Видя, что я начинаю сдавать, он обернулся, вытирая иней с бровей.
— Тяжело, городская кровь? — усмехнулся он. — А ты не думай о ногах. Ты слушай. Был у меня знакомый, Саня-зверобой, лет двадцать назад. Ушёл он как-то в сторону этой самой Ширихты за пушниной. Места там гиблые, ручьи в три погибели вьются под снегом.
Я переставил ногу, стараясь попасть точно в его след.
— Ну и вот, — продолжал дед. — Нашёл он там зимовьё заброшенное. Зашёл погреться, а внутри — чистота, порядок, и на столе чашка с ягодой стоит. Свежей! В декабре-то месяце. Саня мужик был не робкого десятка, но тут затылком почуял: смотрят на него. Обернулся — никого. Только в углу на стене ворона сидит и пучится, причём высоко, под самым потолком. Словно дитя там висело.
Он остановился, прислушиваясь к далёкому треску дерева на морозе.
— Он тогда дёру дал, даже понягу свою забыл. А через год встретил его в городе — седой как лунь. Говорит: «Максим, я ту чашку с ягодой во сне каждую ночь вижу. И голос слышу, тонкий такой, детский: „Дядя, зачем ягодку не взял?“» Вот тебе и байка. Тут в тайге, Артём, если видишь что-то не по закону природы — мимо иди. Не твоё оно.
— Так это ты к чему, дед? — я вытер пот со лба.
— К тому, что Татья эта не просто так там сидит. Она как санитар. Кто в посёлке не нужен, кто по «медицинской части» не прошёл — она всех подбирает. У неё там свой роддом, природный. Ты думаешь, Пётр Ильич деток на органы режет? Кишка у него тонка. Он просто концы в воду прячет, а бабка их выхаживает. Травами, жиром барсучьим... да хрен знает чем ещё.... Пока такие предположения у меня…
Мы вышли на прогалину. Впереди показался склон, поросший чахлым ельником.
****************
Мы шли к этой ложбине почти весь световой день. Ноги гудели, а морозный воздух, казалось, выжег лёгкие изнутри. Когда мы миновали последнюю стену густого ельника, слух уловил живой, бодрый шум воды. Из-под сугробов вырывался ручей, не замерзающий даже в такой лютый холод; он падал с небольшого пригорка весёлым водопадиком, разбиваясь о чёрные камни.
На этом небольшом пригорке, у самого ручья, мы увидели нечто удивительное. Пять или шесть детей разного возраста, самому старшему на вид было не больше десяти, были заняты делами. Один, в кофте из толстой самодельной шерсти, тащил от колодца ведро, полное ледяной крошки. Другой, пристроившись на низенькой скамеечке, умело доил козу. Двое малышей возились в снегу.
На наше появление они не отреагировали никак, словно мы были тенями или проплывающими мимо облаками.
— Это что ж такое-то, а? — дед Максим насупился, машинально поправляя лямку ружья. — Настоящий дом малютки в самом сердце чёрной тайги. За всю жизнь такого чуда не встречал.
Посреди расчищенного пятачка стоял приземистый дом. Сложенный из циклопических лиственничных брёвен, он был заботливо обшит старыми шкурами и обложен серой ветошью для тепла. Из трубы валил густой, уютный дым, пахнущий печёным хлебом и сушёными грибами.
— Пошли, — буркнул я.
Мы пересекли двор. Снег под моими сапогами хрустел предательски громко, а дети продолжали заниматься своими делами, обходя нас, как препятствия. Я подошёл к тяжёлой, обитой войлоком двери и трижды ударил кулаком в дерево.
— Хозяева! Есть кто?
**************
Тяжёлая дверь, обитая изнутри потемневшим от времени войлоком, поддалась с натужным скрипом. Внутри пахнуло густым настоем трав, овечьей шерстью и печным жаром.
Места внутри оказалось на удивление много — избушка только снаружи казалась вросшей в землю, внутри же она расширялась, напоминая старинную крестьянскую избу. Полумрак разгоняло лишь пламя в большой печи да пара сальных свечей на столе. Вдоль стен тянулись широкие лавки, застеленные домоткаными коврами. В углу, под самым потолком, пучками висели коренья и сушёная дичь.
У окна на низком стуле сидела женщина, а вокруг неё теснились подростки постарше. Они заворожённо наблюдали за её руками. Женщина держала веретено — длинную деревянную спицу, которая бешено вращалась, превращая клок грубой шерсти в ровную, крепкую нить. Она показывала им, как правильно скручивать волокно, чтобы нить не рвалась.
Она не обернулась на стук. Лишь когда нить замерла, женщина медленно подняла голову.
Это была старуха, но какая-то странная, жилистая, костлявая. Её лицо, исчерченное глубокими морщинами, казалось вырезанным из сухой коры, но взгляд был молодым, цепким и пугающе ясным. Она была поразительно похожа на Нину те же острые скулы, тот же волевой разворот плеч, только седины было больше.
— Вот он и пришёл, — проскрипела она, и голос её напомнил шелест сухой осоки. — Знаю я уже всё... Донесли мне звери мордатые, птицы пернатые. Привёл тебя долг да чужое горе.
Я замер на пороге, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Вы... Татья? — я шагнул вперёд, не снимая шапки. — Я ищу ответы. Нина в посёлке рассказала мне про ту страшную ночь пять лет назад. Вы ведь её сестра, Оля, верно? Та самая, что ушла в тайгу босой после роддома?
Старуха горько усмехнулась, и её тонкие пальцы снова сжали веретено.
— Оля умерла в ту ночь у Чёрного ручья, — отрезала она. — Тайга её съела, а выплюнула Татью.
Она обвела рукой комнату, где подростки смотрели на меня с недетским спокойствием.
***************
Старуха отставила веретено и кивнула на большой закопчённый чайник. В избушке стало совсем тихо, только слышно было, как за стеной ветер дерёт шкуры на крыше.
— Пейте, — проскрипела она, разливая по кружкам густой настой из ягод и чаги. — Городским всегда холодно, потому что вы от земли отгородились кожей да резиной. А мои не мёрзнут.
Я прихлебнул обжигающий отвар и посмотрел в окно, где в сумерках босоногие дети перетаскивали дрова.
— Почему они босые, Оля? — тихо спросил я. — Мороз же под тридцать.
Она резко вскинула на меня взгляд, и её цепкие глаза блеснули в свете печи.
— Нет больше никакой Оли! — отрезала она. — Оля верила вашим врачам, верила в белые халаты и стерильные простыни. И что ей это дало? Её сына убили в тёплой палате, покалечили и выбросили как мусор. Потому что вы там, в городах, слабые. Ваша медицина делает из людей тепличные растения. Один сбой в системе — и вы мертвы.
Она подалась вперёд, и её лицо, похожее на сухую кору, оказалось совсем близко.
— Здесь — закон выживания. Чтобы кровь бежала быстрее, чтобы сосуды стали как стальные тросы, ноги должны чувствовать землю, снег и лёд. Это закалка, которой нет цены. Мои дети не болеют вашими чахотками. Они часть Тайги. А Пётр Ильич... он думает, что он хитрый делец, заметает следы своих ошибок, отдавая «бракованных» детей мне. Но он просто инструмент в руках истинного Хозяина.
Она обвела рукой избу.
— Мы — община Естественников. Мы те, кто отказался от вашей гнилой цивилизации-убийцы. Каждый ребёнок здесь был приговорён вашим законом к смерти или инвалидности, а мой закон дал им силу. Обувь — это кандалы города. А мы свободны. Мы строим здесь новый народ, который не будет просить подачек у мэра или глотать химию из аптек.
Дед Максим тяжело вздохнул, глядя в свою кружку.
— Так ты их поэтому воруешь? — спросил он угрюмо.
— Я их спасаю! — голос старухи сорвался на свист. — Я забираю то, что вы сами выбросили на помойку. Тайга — это высший суд, и если ребёнок выжил здесь босиком, значит, он достоин жить вечно.
Она вдруг замолчала и прислушалась. Со двора донёсся странный, протяжный свист.
— Пора, — сказала Татья, вставая. — Сейчас увидишь, ради чего всё это было.
*****************
Мы вышли из избушки, утопая по колено в снегу. Татья шла впереди, и её босые ступни оставляли чёткие, глубокие след. Она вела нас за ельник, к крутому скалистому склону, где из-под снега выпирали пласты серого камня.
Там, скрытая за густыми лапами вековых кедров, зияла чёрная пасть шахты. Это был не просто подкоп, а настоящий забой, укреплённый потемневшими от сырости брёвнами. Внутри горели факелы, и в их неровном свете я увидел детей. Они работали радостно, без принуждения, перекликаясь звонкими голосами, которые эхом отскакивали от сводов. Кто-то дробил породу, кто-то выносил корзины, полные тяжёлого, блестящего песка.
В отдельной пещере, вырубленной в скале, стоял невыносимый жар. Там стояли самодельные печи. Подростки, прикрывая лица кусками грубой кожи, очищали металл. На грубом каменном столе тускло поблёскивали небольшие, неровные слитки золота.
— Вот оно, золото Тайги, — негромко сказала Татья, и в её глазах отразилось пламя горна. — Думаешь, я его для себя коплю?
Она взяла один слиток, ещё тёплый, и взвесила на ладони.
— Это золото нужно, чтобы выкупать детей у таких, как ваш главврач. Пётр Ильич берёт много, он жадный. Я плачу и ему, и тем, кто выше, чтобы нас никогда не находили и не трогали. Но это не всё.
Она насупилась, и её лицо стало ещё более суровым.
— В городах много брошенных детей. Есть специальный фонд, через который я передаю часть слитков. На эти деньги в детских домах покупают и одежку, и новые кроватки, и еду нормальную. Я знаю, — она горько усмехнулась, — знаю, сколько воруют по пути эти чинуши. Но даже когда малая толика доходит до детей, мне уже радостно. Хозяин Тайги дал нам богатую жилу, тут золота столько, что на наш век и на их век хватит.
Дед Максим подошёл к столу, потрогал слиток пальцем и покачал головой.
— Это же статья, Татья. Незаконная добыча, подкуп... Тебя если накроют, никакое золото не спасёт.
— Тайга — мой прокурор, — отрезала она. — Я здесь закон.
Я смотрел на детей, чьи руки были в золотой пыли, и понимал, что всё моё расследование о «медицинской преступности» только что превратилось во что-то куда более масштабное и опасное.
*******************
Но всё это меркло перед тем, что открылось в самой глубине скалы. Там, за вторым поворотом шахты, своды резко расходились, образуя гигантский купол. Здесь стояли крепкие бревенчатые хижины. В пещере было тепло и удивительно уютно — термальный источник, бивший прямо из разлома, грел этот подземный мир. Водопад, стекавший куда-то вглубь, под землю, был настоящим чудом: от него шёл мягкий пар, а вдоль берега тянулись грядки.
Тут, в самом сердце чёрной тайги, они умудрялись выращивать зимой лук, картошку и даже капусту. Не обошлось и без следов цивилизации: под сводами висели ультрафиолетовые лампы. Их питали аккумуляторы и динамо-машины, которые посменно крутили подростки, превращая физическую силу в свет для растений.
— Идём, — тихо сказала Татья, коснувшись моего плеча.
Она повела меня к самой дальней хижине, стоящей у кромки тёплого ручья. Моё сердце заколотилось так, что стало больно дышать.
—Пётр Ильич сказал тебе, что твоя дочь родилась мёртвой, — её голос эхом отозвался от каменных стен. — Он побоялся сказать правду о травме и просто решил списать её. Но она была жива. Слабая, изломанная, но живая.
Она толкнула низкую дверь. Внутри, на ворохе мягких овчин, сидела девочка. На ней была тёплая кофта, а светлые волосы были заплетены в тугую косу. Она посмотрела на меня, и я узнал эти глаза — глаза моей жены Лены.
— Это... Аня? — прошептал я, чувствуя, как по щекам потекло что-то горячее.
— Она, — кивнула Татья. — Тайга её вылечила. Она не умеет говорить, как вы в городах, но она слышит камни и воду. Она — дитя этого места.
Девочка медленно поднялась и сделала шаг ко мне. В её движениях не было страха, только спокойное, природное любопытство. Я рухнул на колени, не зная, имею ли право коснуться её после всего, что пережил.
*********************
Я смотрел на девочку, и мир вокруг перестал существовать. Ей было лет девять — как раз столько, сколько исполнилось бы моей дочери. Она была невысокой, но очень крепкой, с широкими плечами и кожей, чистой и бледной, как речной жемчуг. Её волосы, густые и светлые, отливали золотом в свете ультрафиолетовых ламп, а глаза — мои глаза — смотрели на меня с пугающим спокойствием.
Дед Максим стоял рядом, сжимая в руках шапку. Его лицо исказилось от непонимания:
— Татья, ты погоди... — прохрипел он. — Как же так? Артём ведь сам её хоронил. То есть... гроб-то был. Как можно ребёнка своего потерять, если ты его в землю проводил?
Старуха медленно повернулась к нему, и её губы тронула горькая усмешка:
— В больнице у Петра Ильича свой крематорий, дед. Старая печь, ещё с советских времён. Если родители в горе бумаги подписывают, им на руки только прах выдают. Горсть пепла — и всё, концы в воду.
Она сделала шаг к девочке и положила руку ей на плечо.
— Большинство ведь и смотреть не хотят на мёртвого младенца. А Пётр Ильич умеет жути нагнать. Описывает так, что у матерей сердце заходится: мол, там и не ребёнок вовсе, а «месиво», смотреть страшно, лучше в памяти живым оставить. Вот так они и отказываются хоронить «как есть». А «месиво» это потом у меня оказывается. Живое, дышащее, просто избитое вашими щипцами да халатностью. Ну или с природными дефектами… алкоголичек мало что ли…
Я не мог отвести взгляда от дочери.
— Аня... — выдохнул я.
— Здесь её зовут Веся, — негромко поправила Татья. — Имени из твоей прошлой жизни она не знает. Для неё мир — это этот грот, тепло земли и шум воды.
Я смотрел на девочку. Веся была удивительно складной: ни грамма лишнего жира, только сухие мышцы. Она подошла к термальному ручью и, присев на корточки, зачерпнула воду ладонями. Мороз и сырость пещеры ей были нипочём. В её движениях сквозила странная дикая грация — так двигаются молодые рыси.
Дед Максим сплюнул в сторону и вытер лоб:
— Печь, значит... Свой крематорий. Вот же гнида этот Пётр Ильич. Это же сколько он за эти годы народу извёл, подсовывая пепел вместо детей?
— Столько, сколько нужно было Тайге, — отрезала Татья. — Он думал, что наживается, а на деле — спасал их от вас. Посмотри на неё, Артём. Она здесь хозяйка. В городе её бы затаскали по интернатам, считали бы «не такой». А здесь она — Веся.
Девочка вдруг подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. В этом взгляде не было узнавания, но не было и страха. Только бездонная глубина, в которой отражался свет ультрафиолетовых ламп. Она протянула мне сорванную стрелку лука — без слов, просто как жест мира.
Я взял и пальцы мои задрожали. Десять лет я жил в этом посёлке, спивался, искал смысл, а всё это время моя кровь росла под землёй, в паре часов ходьбы от моего дома.
— Ты не можешь её просто забрать, — тихо сказал дед, положив руку мне на плечо. — Она здесь вросла. Посмотри на её ноги — они земли не боятся. В твоей хрущёвке она задохнётся через неделю.
Я сжал кулаки. Ярость на главврача мешалась с щемящей болью в груди.
— Я не оставлю это так, — прошептал я. — Если он торговал детьми, он должен за это ответить. Но и Весю я в этой шахте не брошу.
Татья лишь прищурилась, глядя на нас:
— Скоро метель утихнет. Решайте, с чем вы выйдете из этого леса. С правдой, которая всех сожжёт, или с тайной, которая даст ей жить спокойно.
***********************
Бутылка водки с грохотом ударилась о кухонный стол, расплёскивая прозрачную дрянь по клеёнке. Я метался по тесной кухни своей хрущёвки, задыхаясь от ярости и едкого дыма дешёвых сигарет.
— Каким же я штопаным гандоном должен быть! — заорал я, сбивая кулаком пустую банку из-под окурков. — Что бы дочь свою... Весю эту... оставить там, под землёй! Как скотину в загоне! Вы что, по-вашему, я совсем конченный?!
Максимыч сидел у окна, неподвижный, как старый пень. Он медленно обрезал заусенец на пальце охотничьим ножом, даже не подняв головы на мой крик. В углу, пристроившись на табуретке, застыл Петька — наш общий приятель, молодой парень, у которого жена сейчас как раз ходила на восьмом месяце. Его лицо было бледным, в глазах застыл настоящий, животный ужас.
— Ты ори, да не заговаривайся, Артём, — глухо пробасил дед Максим. — Ты её видел. Она там — своя. У неё в жилах сок таёжный, а не твоя городская химия. Ты её сюда притащишь, в эти четыре стены? В школу отдашь, где её затравят? Она там королева, а здесь будет калекой. Оставь её лесу, так честнее.
— Да как «оставь», дед?! — вскинулся Петька, и его голос сорвался на фальцет. — Это же кровь! Своя! Я бы не смог... Если бы мне сказали, что мой ребёнок там, в шахте, золото роет... Да я бы зубами эту гору разгрыз! Артём, ты же отец! Как ты спать-то будешь, зная, что она там босиком по камням ходит?
Я остановился напротив окна. За стеклом выл ветер, засыпая посёлок грязным снегом. Где-то там, в темноте, Пётр Ильич сейчас, наверное, пил дорогой коньяк, купленный на жизни таких, как моя дочь.
— Она меня не знала, Петь, — прошептал я, и горло перехватило так, что стало трудно дышать. — Смотрела, как на пустое место. У неё там своя мать — эта костлявая Татья. Но каждый раз, когда я буду закрывать глаза, я буду видеть её глаза. Глаза моей девочки.
— Она дикая, — отрезал дед Максим, хлопнув ладонью по столу. — Ты её в цивилизацию потащишь — погубишь.
**********
НУ И ЧТО ПИСАТЬ ВТОРУЮ ЧАСТЬ? ИЛИ ЛУЧШЕ НЕ НАДО?
**********
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА