Тридцать первое декабря выдалось на удивление тихим. За окном кружился лёгкий снег, дворник лениво скреб тротуар, а в нашей маленькой кухне пахло оливье и свежей выпечкой. Я стояла у плиты, помешивала суп и думала, что этот Новый год мы наконец встретим без лишних сцен.
Лена ещё с утра уехала в контору: у них там каждый год устраивали предновогоднее собрание, которое плавно переходило в весёлую вечеринку. Я отнеслась к этому спокойно. Мы вместе уже несколько лет, доверие вроде бы есть, ревновать причин не было. Больше меня волновало другое — наш традиционный визит к её матери.
Мою свекровь зовут Тамара Васильевна, и с первого дня нашего знакомства она смотрела на меня так, будто я пришла в её жизнь что-то отнять. Вежливые слова, натянутая улыбка, и одновременно ощущение, что каждое моё движение оценивают по какому-то невидимому списку. Я пыталась быть мягче, внимательнее, приносила ей пироги, звонила без повода. Но между нами всё равно словно стояла холодная стеклянная стена.
Я достала из духовки пирог и поставила его на подоконник остывать. Телефон на столе дрогнул. На дисплее высветилось: «Лена».
— Да, родная, — ответила я, вытирая руки о полотенце.
— Мариш, слушай, — в голосе Лены слышалась усталость, — можешь забрать меня? Машины по вызову не приезжают, все дороги забиты, а я не хочу опаздывать к маме.
Я взглянула на часы, хотя они мне и не нужны были: по ощущениям день клонился к вечеру.
— Конечно, выезжаю, — сказала я. — Ты где?
Она объяснила, я запомнила ориентиры и через несколько минут уже натягивала пуховик в прихожей. Пока завязывала шарф, поймала себя на мысли: *как было бы здорово однажды встретить Новый год вдвоём, дома, без чужих взглядов и замечаний*. Но я отогнала эту мысль, открыла дверь и вышла в коридор.
В лифте пахло сырым железом и чьими-то мандаринами. Я смотрела в мутное зеркало на своё отражение и мысленно повторяла: *ну вот, ещё один год, ещё один семейный ужин, выдержим*. С Леной-то мы всё переживали. Я верила в это.
Лену я увидела издалека — она стояла у ограды, прижимая к себе тонкую сумочку, и поёжилась от ветра. Щёки у неё были розовые, глаза блестели.
— Замёрзла? — я обняла её, и она на секунду прижалась ко мне всем телом.
— Немного, — пробормотала она. — Поехали скорее, маме ещё помочь надо.
Мы сели в машину. Лена пристегнулась и вдруг опустила взгляд в телефон. Лицо мгновенно изменилось — глаза сузились, губы поджались.
*Кто это там ей пишет в такой момент?* — мелькнула мысль, и я тут же постаралась её прогнать. Но она, как назло, не уходила.
ие вещи, от которых у меня заложило уши. Это была уже не просто вредность. Это была истерика, копившаяся годами ненависть, которая наконец прорвала плотину. Она кричала, махала руками, сбрасывая со стола приборы. Салатница с крабовым полетела в стену, оставив жирный след на обоях.
Лена стояла белая как мел, прижав руки к лицу, и плакала.
В этот момент во мне что-то переключилось. Щёлк. Холодное спокойствие накрыло с головой. Я встала. Медленно подошла к Тамаре Васильевне, которая как раз замахнулась бутылкой вина.
— Поставь, — сказала я тихо, но так, что она замерла. — Поставь на место.
Она опешила. Видимо, ожидала, что я начну оправдываться или плакать, как Лена.
— Ты мне не указывай, сопля! — взвизгнула она, но бутылку опустила. — Я здесь мать! Я имею право...
— Вы здесь гостья, — отчеканила я. — Которая только что разбила мою посуду, испортила мой ремонт и довела до слёз мою жену. Праздник окончен.
Я подошла к вешалке в прихожей, сняла её шубу и бросила ей в руки.
— Вон.
Тишина. Даже телевизор, казалось, притих.
— Что? — прошептала она, её глаза округлились. — Ты меня выгоняешь? В новогоднюю ночь? Родную мать?
— Вы не мать, — сказала я, открывая входную дверь настежь. Из подъезда потянуло холодом. — Мать желает счастья своему ребёнку. А вы эгоистичный монстр. Уходите. Сейчас же.
— Лена! — взвизгнула она, поворачиваясь к дочери. — Ты это видишь? Она выгоняет меня! Скажи ей!
Лена подняла заплаканное лицо. Она посмотрела на разгромленный стол, на пятно на стене, на меня... и вдруг выпрямилась.
— Уходи, мама, — тихо сказала она. — Марина права. Ты перешла черту. Вызови такси.
Тамара Васильевна задохнулась от возмущения.
— Ах так?! Ну и оставайтесь в своём гадюшнике! Ноги моей здесь больше не будет! Прокляну!
Она, как была — в одном домашнем платье (шубу она держала в руках, но надевать не стала, видимо, для драматизма), сунула ноги в свои тапочки, в которых приехала, и выскочила на лестничную клетку.
— Я всем расскажу! Всем соседям! Вы у меня попляшете! — орала она уже с лестницы, размахивая шубой.
Я не стала слушать. Я просто закрыла дверь. Повернула замок на два оборота. Щёлк-щёлк.
В квартире повисла звенящая тишина. Только тикали часы и шкварчало что-то забытое на плите. Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Руки дрожали.
Почувствовав прикосновение, я открыла глаза. Лена стояла рядом. Она молча обняла меня, уткнувшись носом мне в плечо. Мы стояли так минуту, две, пять. Вдыхая запах мандаринов, перемешанный с запахом валерьянки, которой пахло от разбитой посуды (или мне показалось?).
— Прости меня, — шепнула Лена.
— Ты не виновата, — ответила я, гладя её по волосам. — Главное, что теперь всё закончилось.
Мы посмотрели на разгром. Салат на обоях, лужа вина на скатерти, осколки на полу.
— Знаешь, — вдруг криво усмехнулась Лена, поднимая с пола чудом уцелевший мандарин. — А ведь она забыла свои сапоги. И сумку с лекарствами.
Я посмотрела на аккуратно стоящие в углу зимние сапоги свекрови. Представила, как она сейчас стоит на улице в тапочках, в шубе нараспашку, и пытается вызвать такси, проклиная нас на весь двор.
— Я вынесу их к подъезду, — вздохнула я. — Через десять минут. Пусть немного остынет.
Мы переглянулись и вдруг, совершенно неожиданно, начали смеяться. Это был нервный, срывающийся смех, но он очищал. Мы смеялись над абсурдностью ситуации, над пятном на стене, похожим на карту Африки, над тем, как нелепо закончился этот "семейный" ужин.
Через час мы сидели на полу в гостиной. Пол был вымыт, осколки собраны. Мы ели пиццу, которую заказали, потому что к оливье прикасаться не хотелось, и пили шампанское из кружек. За окном гремели салюты. Наступал Новый год. Первый год, когда мы действительно остались одни. Без страха, без оглядки, без чужого яда.
Телефон Лены снова пикнул. Она взглянула на экран и, не читая, заблокировала номер.
— С Новым годом, Мариш, — сказала она, чокаясь своей кружкой с моей.
— С Новым счастьем, — ответила я.
И я знала, что теперь оно действительно будет новым.