Я проснулась раньше всех, как всегда, на кухне уже пахло подгоревшими гренками — это свекровь пыталась сделать себе завтрак, но бросила сковороду и ушла смотреть сериалы в комнате. Я вздохнула, отмыла сковороду, нарезала хлеб, достала из холодильника остатки вчерашнего супа, поставила чайник.
В нашей двухкомнатной квартире жило нас уже слишком много: я с мужем, его мама, двоюродный брат Лёша и тетя Валя. В прошлом году муж сказал, что это "ненадолго", пока они "встанут на ноги". Прошло уже больше года, а ноги их почему‑то всё не появлялись.
Я расставляла по столу чашки и думала: *ну сколько это ещё продолжится*. Слышала, как за стеной кто‑то пролистывает ленту в телефоне, как Лёша кашляет и не спеша встаёт с дивана. На полу в коридоре снова валялись его кроссовки, свекровина сумка, тетушкино пальто. Наш дом всё меньше был на дом похож, всё больше на проходной двор.
Муж вышел из нашей комнаты, зевая, присел рядом, понюхал чай.
— Сегодня у коллеги праздник, — сказал он, — вечером к Лене поедешь? Ты же хотела, вроде, к подругам.
Я кивнула. С Леной мы давно не виделись, хотели посидеть девочками, отвлечься.
— Если задержусь, — добавил он, — позвони, я заеду, заберу тебя.
Я только усмехнулась. *Вот бы кто меня отсюда, из собственного дома, забрал*, промелькнуло в голове, и от этой мысли стало почему‑то горько.
К обеду родня мужа выползла на кухню. Свекровь села за стол так, будто это её квартира, её стол и её тарелки. Лёша молча наложил себе суп, даже не спросив, можно ли. Тетя Валя осторожно заметила:
— Ириш, а хлеба бы ещё купить, а то закончился.
Я посмотрела на пустую хлебницу, потом на них троих.
— Купите, конечно, — спокойно ответила я, — магазин через дом.
Они переглянулись. Лёша пожал плечами и ушёл обратно к телевизору. В итоге хлеб пошла покупать я, потому что свекровь "что‑то сегодня неважно себя чувствует", а тетя "посуду помоет". Когда я вернулась с пакетом продуктов, посуда всё так же горой лежала в раковине.
*Вот так всегда*, подумала я, опуская хлеб на стол. *Я работаю, я же и дома всё тяну, а эти взрослые люди даже тарелку за собой сполоснуть не могут*.
Вечером я всё‑таки поехала к Лене. У неё в двухкомнатной тоже было тесно — дети, муж, шум, но это был другой шум, домашний. Мы посидели на кухне, поговорили о жизни, о работе, обо мне и моих "гостях". Лена только качала головой:
— Ты же знала, за кого замуж выходишь, — сказала она, наливая мне чай в большую кружку. — У Саши мама всегда была такая... решительная.
*Решительная* — мягко сказано, подумала я. Но спорить не стала.
Часам к десяти вечера я почувствовала, что устала. Голова загудела, на душе стало тревожно. Я смотрела в окно на темнеющий двор и представляла нашу прихожую, заваленную чужими ботинками.
Я сама позвонила мужу и попросила забрать меня с этой вечеринки. Он взял трубку не сразу, и на заднем плане я услышала голос свекрови.
— Я сейчас не могу, мама тут, — сказал он тихо, — она себя плохо чувствует.
— Саша, — прошептала я, — ну ты же сам говорил, что заедешь. Я уже собралась.
Он вздохнул, помолчал.
— Ладно, через полчаса выеду.
Я положила трубку с неприятным чувством, будто снова прошу о чём‑то лишнем. *Почему мне всё время стыдно за свои просьбы, в своём же доме*, удивилась я сама себе.
Тогда, возвращаясь из Ленина дома, я впервые заметила, как далеко зашло всё это "ненадолго". Муж ехал молча, фары скользили по мокрому асфальту. Я попыталась завести разговор:
— Мамина "плохость" не помешала ей до обеда сериал смотреть, — сказала я, — и суп ты есть не стал, поковырялся и ушёл, а она за всех поела.
Он поёрзал за рулём.
— Опять начинаешь, — раздражённо сказал он, — им сейчас тяжело, ты же знаешь. Лёша работу ищет, тёте Валентине тоже непросто...
— Саша, — перебила я, — они её ищут уже больше года. А холодильник за это время опустел только у нас.
Ответом было молчание.
Я смотрела на его профиль и думала: *а ты‑то на чьей стороне, Саша*. Когда мы подошли к дому, он попросил:
— Давай сегодня без разговоров, ладно? Я устал.
И ушёл вперёд, оставив меня тащить сумку с остатками Лениных пирожков.
С того вечера мои подозрения стали расти, как снежный ком. Раньше я отмахивалась от мелочей, теперь начала их замечать. То свекровь резко замолкает, когда я вхожу на кухню. То Лёша быстро скрывает экран телефона, будто там что‑то секретное. То тетя Валя закрывает на ключ нашу кладовку, хотя ключ у нас всегда висел на гвоздике в коридоре.
Однажды я вернулась с работы раньше обычного. В квартире было удивительно тихо. Я сняла туфли, услышала шёпот из нашей спальни. Подошла ближе и застыла в коридоре.
— Она ничего не поймёт, — говорил Лёша, — на Сашу всё оформлено, ей никто слово не скажет.
— Главное, чтобы он не струсил, — добавил свекровин голос. — Я ему мать, я лучше знаю, как ему будет.
Сердце забилось где‑то в горле. *Оформлено? На Сашу? Что оформлено?* Я шагнула в комнату.
— А что это вы тут обсуждаете? — спросила я как можно спокойнее.
Трое взрослых людей сидели на нашей кровати, перед ними на покрывале лежала папка с документами. Свекровь дёрнулась, захлопнула её и прижала к себе.
— Это не твоё, Ира, — холодно сказала она, — семейные дела.
— А я кто? — у меня пересохло во рту. — Не семья?
Они переглянулись, будто действительно сомневались.
Вечером я попыталась поговорить с мужем. Он долго вертел в руках кружку с чаем, избегая моего взгляда.
— Мама просто переживает, — сказал он, — мало ли что ей в голову взбрело. Там ничего такого.
Но глаза у него бегали, и от этого мне стало ещё страшнее.
Через несколько дней ко мне подошла во дворе соседка, тётя Галя. Она была из тех людей, которые всё замечают.
— Ириш, — сказала она, — а чего это Лёша твой всё на грузовой машине разъезжает? Я его вчера видела, коробки таскал. Радоваться надо, работает парень, а он мне говорит: "Только Ирине не говорите".
У меня внутри всё перевернулось. *Значит, работу он всё‑таки нашёл. И почему же тогда за продукты платим мы одни?*
Другой случай был ещё страннее. Я случайно услышала, как тетя Валя по телефону хвалится подруге:
— Да, комнату у сестры сдали, теперь у меня свой доход будет, а тут пока поживём, чего суетиться.
Я стояла в коридоре с тазом грязного белья и чувствовала, как ладони покрываются потом. *То есть у тёти есть свой доход, но коммунальные мы платим с Сашей вдвоём. При этом я ещё и её простыни стираю*.
Последней каплей стал вечер, когда я нашла на кухне вовремя не убранные тарелки и услышала из комнаты свекрови:
— Она же никуда не денется, — говорила она кому‑то, — квартира на Сашу записана, вот увидишь, в старости не пропадём.
Я замерла. *Квартира на Сашу?* Мы с мужем покупали её вместе, вкладывали общие деньги, ремонт делали сами. Я помню, как стояла с валиком в руках, вся в краске, и он смеялся: "Наш дом, наши стены". Тогда это казалось таким настоящим.
Я зашла к нему вечером.
— Саша, скажи мне честно, — попросила я, — на кого оформлена квартира.
Он отвёл глаза.
— Формально на меня, — нехотя произнёс он. — Так получилось, когда оформляли.
У меня внутри что‑то щёлкнуло. *Так получилось*. Стало ясно: если завтра меня здесь не будет, никто и не вспомнит, что я вкладывалась в каждый угол.
Ночью я лежала, глядя в потолок, и мысли бегали одна другой страшнее. *Они живут у нас, едят за наш счёт, скрывают свои доходы, обсуждают какие‑то бумаги и планируют мою жизнь без меня. А я ещё извиняюсь, когда прошу забрать меня с вечеринки у подруги*.
Тогда внутри меня впервые сформулировалась мысль, простая и страшная: *я устала кормить ораву ленивых родственников мужа в своём доме*.
Разоблачение случилось почти случайно, но, наверное, оно давно назревало. Это была суббота. Я с утра вымыла полы, приготовила большую кастрюлю борща, потому что "гости" просили. К обеду все, как по звонку, собрались на кухне.
Свекровь разливала суп по тарелкам, Лёша уже тянулся за хлебом, тетя Валя ставила перед собой салат. Муж сидел мрачный, уткнувшись в тарелку.
И вдруг свекровь бодро, словно между делом, произнесла:
— Ну что, Лёша, как устроишься там окончательно, заберёшь нас с Валюшкой, а Саша с Иркой тут пусть живут, мы уже своё отработали.
— Мама, — тихо сказал муж, — мы этот вопрос ещё не решили.
— А что решать, — всплеснула она руками, — ты ж сам говорил, что подпишешь, как только она успокоится. Бумаги у меня готовы.
И тут она, не подумав, раскрыла ту самую папку прямо на столе. Я увидела знакомый адрес, название нашей улицы, слова про дарение доли.
Время как будто замедлилось. Я смотрела на строки и слышала только собственное сердцебиение. Руки задрожали, ложка звякнула о тарелку.
*Они хотели переписать квартиру так, чтобы я вообще нигде не значилась. Тихо, в моём присутствии, за моим же столом*.
— Это что такое, Саша? — мой голос был чужим, низким.
Он молчал.
Я взяла папку, пролистала ещё раз, медленно, чтобы каждое слово прожечь в памяти.
— Значит так, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают, но не позволяя им пролиться, — сейчас будет один разговор.
Я поднялась, отодвинула стул. Стало очень тихо.
— Я больше не буду кормить ораву взрослых людей, которые живут за наш счёт, врут мне и за моей спиной делят мой дом. **Хватит**.
Тетя Валя всплеснула руками.
— Ирочка, да ты что, мы же семья...
— Семья, — перебила я, — не врёт и не скрывает, что у неё есть работа и свой доход. Семья не собирается выкинуть меня из квартиры, в которой я сама всё крашу и мою. Семья не прячет ключ от кладовки, потому что сдаёт её соседям как склад и берёт за это деньги.
Они переглянулись. Лёша побледнел. Я поняла, что угадала: соседи не раз намекали, что "там, внизу, парень с коробками шуршит".
— Саша, — повернулась я к мужу, — либо ты сейчас со мной, либо с ними. Я не буду больше их содержать. Пусть ищут работу, снимают себе жильё, как все нормальные люди.
Муж долго молчал. Я видела, как он сжимает вилку так, что белеют пальцы. Потом он медленно поднялся.
— Мама, — тихо сказал он, — Ира права. Я тоже устал. Я эти бумаги не подпишу.
Свекровь вскрикнула, словно её ударили.
— Значит, жена тебе важнее матери? — задохнулась она.
— Мне важнее честность, — неожиданно твёрдо ответил он, — вы все взрослые, а ведёте себя как дети.
После этого всё произошло быстро и в то же время тянулось, как резина. Свекровь плакала, тётя Валя причитала, Лёша хлопал дверцами шкафа, собирая свои вещи. Слова летали по кухне, как осколки: "предатели", "неблагодарные", "вы нас на улицу".
Я стояла у окна и держалась за подоконник, чтобы не дрожать. *Может, я действительно слишком жёсткая*, мелькала мысль. *Но если сейчас отступлю, то уже никогда не смогу сказать нет*.
Муж молча носил сумки в коридор. Лица соседей осторожно выглядывали из дверей. Кто‑то шепнул: "Наконец‑то". Я сделала вид, что не слышу.
Свекровь несколько раз пыталась пройти мимо меня, задеть плечом, кинуть обидное слово. Но я словно укрылась в невидимый кокон. Слышала только собственное дыхание.
Неожиданный поворот случился вечером, когда я зашла в бывшую комнату Лёши проветрить. На тумбочке лежал конверт. Внутри были деньги и короткая записка: "Это за последний месяц. Я не всё потратил. Прости, что врал". Я села на кровать и долго смотрела на бумажки, не понимая, плакать или смеяться.
*Значит, совсем без совести он всё‑таки не был*, подумала я.
Муж поздно ночью признался, что мать действительно уговаривала его переписать квартиру, пугала старостью, рассказывала, как "женщины уходят". Он тянул время, надеялся, что всё уляжется.
— Я боялся с тобой об этом говорить, — тихо сказал он, — думал, ты уйдёшь.
— А ты не думал, что я уйду, если меня просто вычеркнут из моей же жизни? — спросила я.
Он опустил глаза и только кивнул.
Первые дни после их отъезда дом казался чужим. Слишком тихо. Я ловила себя на том, что жду, когда из комнаты раздастся сериал на полную громкость, когда кто‑то шлёпнет по коридору в тапках. Но вместо этого — только тиканье часов и робкий свист чайника.
Мы с Сашей ели простую гречку, сидя напротив друг друга за тем же столом, где недавно решалась моя судьба без меня. Стол казался больше. Я смотрела на мужские руки, на его усталые глаза и думала: *мы как будто начинаем всё сначала*.
Постепенно я стала замечать мелочи, которые раньше терялись в общем шуме. Как приятно просыпаться, когда на кухне нет горы чужой посуды. Как легко дышать в коридоре, где стоят только наши вещи. Как радует обычный звук стиральной машины, когда в ней только наше бельё.
Иногда мне всё ещё бывает жаль свекровь. Она всё равно мать моего мужа. Иногда мне даже кажется, что я могла бы быть мягче. Но потом я вспоминаю тот момент, когда над моей тарелкой разложили бумаги, в которых меня не существовало, и внутри поднимается тихая, спокойная твёрдость.
*Я имею право на свой дом. На свои границы. На то, чтобы не чувствовать себя гостьей на собственной кухне*.
Теперь, когда я слышу от кого‑то: "Мы на время возьмём к себе родственников, пока они встанут на ноги", у меня внутри всё сжимается. Я просто говорю: "Чётко договаривайтесь, сколько продлится это время". И про себя добавляю: *иначе можно не заметить, как время съедят вместе с твоими силами и ужином*.
В тот вечер, когда мы с Сашей наконец разобрали последние их вещи и выкинули стопку старых газет свекрови, я открыла окно настежь. В комнату вломился свежий воздух, за шторой зашуршали листья.
Я постояла, вглядываясь в тёмный двор, и вдруг почувствовала ту самую тишину, о которой мечтала. Не пустую и холодную, а живую. Нашу.
Я просто закрыла глаза и выдохнула.