Иногда кажется очевидным. Коперник, Галилей, Ньютон - мы смотрим на них и ясно видим: да, они совершили революцию. Они перевернули мир с ног на голову. Но вот что странно: сами они нигде этого не говорили. Никто из них не писал в дневнике: «Сегодня совершил научную революцию». И дело даже не в скромности. Просто в их языке... не было такого понятия. Слово «революция» в те времена, до конца XVII века, почти не использовалось для описания масштабных перемен. Оно было привязано к политике, да и то редко. Первая большая политическая революция, которую так и назвали - «Славная революция» в Англии, - случилась в 1688 году. Годом позже выхода «Начал» Ньютона. Получается парадокс. Мы, оглядываясь, видим революцию. Они, живя внутри процесса, её так не называли. Историки, как справедливо заметил Баттерфилд, должны смотреть на мир глазами людей прошлого. Но одного этого мало. Потому что тогда мы просто упремся в стену непонимания. Наша задача - быть переводчиками. Переводить с языка математиков и философов XVII века на наш, современный. Поэтому мы имеем полное право говорить «наука» вместо «естественные науки» и «учёный» вместо «физиолога» или «виртуоза». Это не искажение, а перевод.
Но можно пойти дальше. Может, дело не только в словах? Может, в самой их культуре не было места идее революции? Она была глубоко традиционной, консервативной. И Ньютон, даже если бы захотел, просто не смог бы сформулировать эту мысль. В какой-то мере это правда. Но есть важные исключения. И именно они всё и изменили. А ещё было одно слово, которое для людей той эпохи, особенно протестантов, звучало как синоним переворота. Это слово - «Реформация». Всего за несколько десятилетий - с 1517 по 1555 год - Лютер и Кальвин в корне изменили религию, её обряды, её место в обществе. Они устроили революцию, которая вылилась в полтора века религиозных войн. Так что научной революции предшествовала другая - религиозная. И новые философы это хорошо чувствовали. Роберт Гук в 1665 году писал, что главная цель его и коллег по Королевскому обществу - «реформация в философии». А историк Общества Томас Спрэт в 1667 году прямо сравнивал реформу в натурфилософии с недавней реформой в религии. Спрэт, что интересно, даже признавал: среди сторонников новой науки есть радикалы. Такие, которые хотели не реформировать старую науку, а снести её до основания вместе с её «колыбелями» - Оксфордом и Кембриджем. Он сравнивал этих горячих голов с теми религиозными фанатиками, которые начинали с упразднения епископов, а закончили казнью короля и установлением республики. «Они с такой яростью принялись за очищение философии, - писал Спрэт, - как наши современные зелоты - за реформацию религии». И добавлял, что обе партии достойны порицания, потому что хотят уничтожить всё, что имеет «лицо древности». Вот так. Учёный середины XVII века слышит в спорах о науке отголоски недавней политической катастрофы - гражданской войны и цареубийства. Он, защищая Общество, должен отмежеваться от такого радикализма. Но само сравнение очень показательно. Оно говорит, что дух ниспровержения старого, дух революции - уже витал в воздухе. Даже если для него не было отдельного слова. Неудивительно, что спустя век, в 1790 году, французский химик Антуан Лавуазье уже спокойно заявлял: он совершает революцию в химии. Он жил в эпоху, когда слово уже прочно вошло в язык политики, сформировав терминологию, которую мы используем до сих пор. А в XVII веке Галилей и Ньютон этого языка не знали. Но это не значит, что они не стремились к радикальным, системным переменам. Один анонимный член Королевского общества в 1674 году написал прекрасную фразу, которая всё объясняет: «Что касается нашей работы, мы все согласны… что это не роспись стен старого здания, а постройка нового».
Снести старое здание и начать строить новое - с чистого листа. Разве это не самое точное определение революции? Даже если в словаре этого слова ещё нет.