Баба Нюра всю свою жизнь прожила в деревне «Большие гуси». Здесь она родилась, здесь выросла, вышла замуж, родила и воспитала дочерей. Здесь она и состарилась. Бабе Нюре стукнуло девяносто два года, но до последних дней она была в здравом уме и ясной памяти: работала в огороде, следила за порядком в доме, нянчила внуков и правнуков.
Но человеческая жизнь, увы, не бесконечна, каким бы выносливым ни был человек. Баба Нюра почуяла приближение смерти. Она уже не выходила на улицу, не сидела на лавочке, в ожидании автомагазина, чтобы занять очередь. Баба Нюра облюбовала уютное кресло, недавно купленное дочерью в городе, в большом мебельном магазине. Кресло, глубокое, широченное, мягкое и шелковистое на ощупь, очень Нюре понравилось. Ухнешь в его податливую глубину – хорошо! Можно телевизор посмотреть, а можно и подремать. Баба Нюра так и делала: попросит включить ей канал про путешественников, и сидит часами.
Дочь Вера, сама уже в почтенных годах, никому не могла объяснить, с чего это Нюра так запала на туристический канал. Она, в отличие от матери, мало-мало, страну повидала: и Ленинград видела, и в Сочи по профсоюзной путевке отдохнула, и в Вологде, у родителей покойного мужа Гриши гостила.
- Наверное, захотелось маме сменить обстановку. Ну что это? Все время в деревне, с ума сойти можно! – говорила она.
Баба Нюра напоминала себе старое дерево, прочно вросшее корнями в землю. Вот она дышит, дает плоды, мерзнет зимой и радуется весне, но никогда не стронется с места. Странно, но раньше она даже не задумывалась об этом. Некогда было задумываться. С детства она только и помнила: труд, труд, труд под огненными буквами писанными лозунгами на кумачовых материях. Столько рубах можно было нашить – всех парней и девок обрядить в красные рубахи. И золотыми кисточками подпоясать – краше не было бы деревни!
Но этот материал, щедро выписываемый справедливым государством на знамена, для шитья одежи не полагался. В лучшем случае – простенький ситчик, а то и домотканный небеленый лен. И обувка – пара на всю семью. В школу бегали босиком до самых морозов, а зимами на печи сидели, и пока строгая учительница Ирина Васильевна, деревенский царь и Бог, не явилась к мамке с тятей в дом и не отругала их прямо при детях, пригрозив тюрьмой «за вредительство».
- Я вас привлеку за отлынивание от святого для каждого советского человека дела – просвещения! Учение – свет! А вы детей в школу не пускаете! – Ирина Васильевна сыпала звонкими, совершенно непонятными фразами, рубила с плеча, и тоненькие ноздри ее хищно раздувались при этом, - я Сталину напишу!
Волшебное слово «Сталин» подействовало на тятю магически. Он продал телку, упросил председателя дать ему лошаденку и на целых три дня пропал в районном городе. Вернулся мрачнее тучи. На телку надеялись: старая корова в нынешнем году стала яловой, и молодую телушку собирались оставить при себе. А теперь молока не будет. Зато удалось купить три пары ботинок и рулон сатина. Мать, всплакнув, уселась за шитье рубашек для братьев и платья для Нюрки, мелочи пузатой – какая ей школа?
- А такая, - рычал отец. - Семь лет исполнилось. Надо в школу идти! А то ведь, - он перекрестился на образа, - мигом загремим…
И Нюра пошла в школу. Ирина Васильевна внедряла в головы учеников патриотические мысли о великой цели каждого советского гражданина – служению Родине! Учила грамоте и счету. Читала стихи. Водила указкой по разноцветной карте СССР. Дети смотрели на карту и ничего такого не чувствовали: карта с кляксой, похожей на бегущую лошадь: тут Москва, а там Магадан. Тут Крым, а тут Камчатка. А посередине – Уральские горы.
- А мы с вами – тут, - говорила учительница и вела указкой в самый крайний верхний, левый угол карты.
И Нюре было немного обидно – загнали их в какую-то тьмутаракань...