Я никогда не забуду тот момент, когда понял — мой сын... не мой сын.
Максим Соколов, тридцать лет, успешный архитектор с безупречной репутацией и идеальной семьёй. Так думали все. Так думал я сам. До того самого вечера, когда рылся в антресолях в поисках старых чертежей и наткнулся на медицинскую справку жены.
Аня была в душе. Кирилл — наш пятилетний сын — спал в своей комнате, обняв плюшевого динозавра. Обычный четверг. Обычная жизнь. Которая вот-вот треснет, как перегруженная балка.
«Протокол № 2847. Процедура инсеминации донорским материалом...»
Буквы расплылись перед глазами.
Донорским?!
Я перечитал документ три раза. Четыре. Пять. Слова не менялись. Дата — шесть лет назад, ровно за девять месяцев до рождения Кирюши. Подпись врача. Печать клиники. И подпись Ани внизу — размашистая, уверенная, такая знакомая...
— Макс, ты там? — голос жены из ванной комнаты заставил меня вздрогнуть.
Я быстро запихнул справку обратно в папку, сердце колотилось где-то в горле. Спустился вниз, будто ничего не произошло. Улыбнулся Ане, когда она вышла в халате, с мокрыми волосами.
— Нашёл чертежи? — спросила она, наклоняясь ко мне.
— Нет, — соврал я. — Наверное, в офисе оставил.
Она поцеловала меня в щёку. Обычный поцелуй. Обычная нежность. И я вдруг осознал, что ничего не знаю об этой женщине. Совершенно ничего.
Следующие три дня я жил как в тумане. Работал, разговаривал с коллегами, играл с Кириллом в конструктор... и всё время думал об одном. Почему она не сказала? Почему молчала все эти годы?
У меня были проблемы с зачатием? Я бесплоден? Или... или что-то ещё?
Вопросы роились в голове, как осы в потревоженном гнезде. Я не мог спросить Аню напрямую — боялся услышать ответ. Боялся разрушить то хрупкое равновесие, которое мы называли семейным счастьем.
— Папа, смотри! — Кирилл подбежал ко мне, протягивая рисунок. — Это мы с тобой строим дом!
На картинке два человечка — большой и маленький — держали в руках огромный молоток. Дом рядом был кривой, с тремя окнами и красной крышей.
— Красиво, сынок, — сказал я, гладя его по русым волосам.
Русым. Как у меня.
Или нет?..
Я вдруг начал всматриваться в его лицо, словно видел впервые. Нос — прямой, как у матери. Глаза — карие, тоже от неё. Подбородок с ямочкой... у меня такой же. Или мне только кажется?
— Макс, можешь помочь? — позвала Аня с кухни.
Я пошёл туда, стараясь выглядеть спокойным. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На столе лежали овощи для салата.
— Порежь помидоры, пожалуйста. Скоро придут родители.
Чёрт. Её родители. Я совсем забыл, что сегодня пятница — наш традиционный семейный ужин.
Валентин Петрович и Елена Ивановна приехали ровно в семь. Аня обняла мать, я пожал руку тестю. Всё как обычно. Кирилл бросился к деду, требуя поиграть в шахматы.
Мы сели за стол. Разговор шёл неспешно — о погоде, о ремонте у них на даче, о новом проекте моей фирмы. Я кивал, отвечал невпопад, пил вино больше обычного.
И тут Елена Ивановна, накладывая себе салат, вдруг сказала:
— А помнишь, Валя, как мы тогда переживали? Когда Анечка сказала, что решилась... Я думала, не выдержу этого напряжения.
— Мама! — резко оборвала её Аня.
Валентин Петрович откашлялся, уткнулся в тарелку.
— О чём это вы? — спросил я, стараясь говорить ровно.
Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола.
— Ни о чём, — быстро сказала Аня. — Мама просто вспомнила старое...
Но я видел. Видел, как она побледнела. Как её пальцы сжались на ножке бокала. Как родители обменялись быстрым взглядом.
Они знали.
Все знали. Кроме меня.
Вечером, когда все разъехались, я не выдержал. Мы с Аней стояли на кухне, я мыл посуду, она вытирала.
— Ань, нам нужно поговорить, — начал я.
— О чём?
Её голос был слишком беспечным. Слишком фальшивым.
— О Кирилле. О том, как он появился на свет.
Она замерла. Тарелка выскользнула из её рук и разбилась о пол с оглушительным звоном.
— Что ты имеешь в виду? — прошептала она.
— Я нашёл справку. Из клиники. Про донорский материал.
Аня опустилась на стул, закрыла лицо руками.
— Макс, я... я хотела сказать. Столько раз хотела...
— Почему молчала?!
Я не хотел кричать, но голос сорвался. В детской комнате что-то зашуршало — наверное, Кирилл проснулся от шума.
— Потому что боялась! — выпалила Аня. — Боялась, что ты уйдёшь. Что не примешь его. Что...
— Я бесплоден? Это поэтому?
— Нет! Нет, Макс, ты не понимаешь...
— Тогда объясни! Объясни мне, почему моя жена пять лет водила меня за нос!
Она молчала. Просто сидела и плакала, а я стоял над ней, чувствуя, как внутри всё рвётся на части.
— Уходи, — тихо сказала она. — Пожалуйста, просто уйди. Я не могу... не сейчас...
Я ушёл. Хлопнул дверью и уехал к другу Сергею, не объясняя ничего, просто попросил переночевать.
Той ночью я не спал. Лежал на чужом диване и смотрел в потолок, прокручивая в голове всё, что знал о своей жизни. И понимал — не знаю ничего. Совсем ничего.
На следующее утро я принял решение.
Тест ДНК. Нужно точно знать правду. Все карты на стол — и никакой неопределённости. Я позвонил в одну из частных лабораторий, договорился о встрече.
— Вам понадобятся образцы биоматериала обоих участников, — объяснила мне сотрудница по телефону. — Обычно это буккальный мазок, с внутренней стороны щеки...
— Я знаю, — перебил я. — Сколько ждать результатов?
— Экспресс-анализ — три дня. Стандартный — неделя.
— Делайте экспресс.
Я вернулся домой днём, когда Ани не было — она повела Кирилла в детский сад. Взял его зубную щётку из ванной, упаковал в специальный пакет. Потом сдал свой образец в лаборатории.
Три дня ожидания были худшими в моей жизни.
Я вернулся домой, но мы с Аней почти не разговаривали. Она пыталась что-то объяснить, я отмахивался. Спал на диване в гостиной. Кирилл чувствовал напряжение — стал тише, замкнутее.
— Папа, ты на меня сердишься? — спросил он однажды вечером.
— Нет, малыш, — соврал я, обнимая его. — Просто устал на работе.
Но он не поверил. Дети всегда чувствуют ложь.
Результаты пришли на электронную почту в четверг вечером.
Я открыл файл, дрожащими пальцами пролистал до последней страницы.
«Вероятность биологического родства: 0,02%»
Ноль. Почти ноль.
Кирилл... не мой сын.
Я закрыл ноутбук и просто сидел в темноте, не включая света. Внутри была пустота. Огромная, холодная, всепоглощающая.
А потом я открыл результаты снова. Перечитал внимательнее. И увидел странную сноску внизу страницы:
«Обнаружены генетические маркеры, указывающие на возможное родство второй степени. Рекомендуем провести дополнительное исследование».
Родство второй степени?
Что это вообще значит?
Я схватил телефон, позвонил в лабораторию.
— Это означает, что вы можете приходиться ребёнку дядей, — объяснила та же сотрудница. — Или племянником. Или... это сложно. Нужно больше данных.
Дядей? Но как это возможно?
У меня нет братьев. Нет сестёр. Я единственный ребёнок в семье...
Или нет?
------------------
Воспоминание ударило, как молния.
Мать. Моя мать однажды — мне было лет пятнадцать — обмолвилась странной фразой. Мы тогда поссорились из-за какой-то ерунды, и она в сердцах бросила: «Если бы ты знал, через что мне пришлось пройти, чтобы ты появился на свет...»
Я тогда не придал этому значения. Подумал, что она про роды говорит. Но что, если...
Что если я не знаю всей правды о себе самом?
Я приехал к матери на следующий день. Она жила одна в небольшой квартире на окраине города — отец умер пять лет назад от инфаркта.
— Максимка! — обрадовалась она, открывая дверь. — Какими судьбами?
— Мам, нам нужно поговорить.
Она сразу напряглась. Материнское чутьё — штука удивительная.
— Что случилось? Ты с Аней поссорился?
Мы сели на кухне. Я долго молчал, подбирая слова. Наконец выпалил:
— Я твой родной сын?
Мать побледнела. Чашка с чаем замерла на полпути к губам.
— Что за вопрос?..
— Мам, пожалуйста. Просто скажи правду.
Она поставила чашку, сложила руки на коленях. Помолчала. А потом тихо произнесла:
— Нет.
Мир перевернулся.
— Что?..
— Ты усыновлён, Макс. Нам с отцом отдали тебя, когда тебе было три месяца. Мы не могли иметь детей...
Я не слышал остального. В ушах стоял звон, перед глазами всё плыло.
Усыновлён.
Меня усыновили.
— Кто... кто мои настоящие родители? — хрипло спросил я.
— Я не знаю. Это была закрытая форма усыновления. Нам ничего не говорили. Только то, что ты здоров и... и что биологическая мать очень молодая, не могла тебя воспитывать.
— Почему вы молчали?! Почему не сказали?!
Я вскочил, опрокинув стул. Мать вздрогнула.
— Потому что ты был нашим сыном! — крикнула она. — Не важно, откуда ты пришёл — ты был нашим! Мы растили тебя, любили...
— Но я имел право знать!
— Мы хотели сказать! Когда подрастёшь... но никак не могли найти момент. А потом прошло столько времени... Макс, прости...
Она плакала. Моя мать — сильная, волевая женщина — сидела и плакала, как маленькая девочка.
А я не мог её утешить. Не мог даже подойти.
Я просто развернулся и ушёл.
Дома меня ждала Аня. Она сидела на диване, глаза красные от слёз.
— Макс, нам правда нужно поговорить...
— Не сейчас.
— Нет, сейчас! — она встала, преградив мне путь. — Я больше не могу так! Ты избегаешь меня, молчишь... Что случилось? Результаты теста?
Я посмотрел на неё. На эту женщину, с которой прожил семь лет. Которую, как мне казалось, знал.
— Кирилл не мой сын, — сказал я тихо. — Но это ещё не всё...
И я рассказал ей. Про результаты. Про родство второй степени. Про разговор с матерью.
Аня слушала, не перебивая. Когда я закончил, она опустилась на диван.
— Боже мой...
— Теперь твоя очередь, — сказал я. — Рассказывай. Всю правду. Кто отец Кирилла?
Она подняла на меня глаза — и в них была такая боль, что я почти пожалел о своих словах.
Почти.
— Донор из банка спермы, — прошептала она. — Я правда не знаю, кто он. Это анонимно. Мы с тобой пытались зачать два года... помнишь? И врач сказал, что проблема в тебе. Низкая подвижность сперматозоидов или что-то такое...
Я кивнул. Помнил. Помнил тот унизительный визит к урологу.
— Я предложила ЭКО с донором, — продолжала Аня. — Ты... ты согласился тогда. Мы даже подписывали бумаги. Неужели ты не помнишь?
Подписывали... бумаги...
Воспоминание всплыло откуда-то из глубины памяти — размытое, нечёткое. Клиника. Белые стены. Доктор с приятной улыбкой. Стопка документов...
Я подписывал?
Боже, я правда подписывал!
— Но потом ты сказал, что передумал, — голос Ани дрожал. — Что хочешь попробовать ещё. Я испугалась, что мы никогда не станем родителями. И... и пошла на процедуру без тебя. Одна. Потом забеременела и... сказала тебе, что это случилось естественным путём. Чудо какое-то...
— И ты молчала пять лет.
— Да. Молчала. Потому что боялась потерять тебя. Потому что Кирилл — это всё, о чём я мечтала. И ты любил его... любишь его... Разве это что-то меняет?
Я не ответил. Не знал ответа.
Следующие недели прошли в каком-то лихорадочном тумане.
Я нанял частного детектива — хотел найти своих биологических родителей. Не знаю зачем. Просто чувствовал, что должен знать. Должен понять, кто я на самом деле.
С Аней мы продолжали жить под одной крышей, но словно чужие люди. Она пыталась наладить контакт — готовила любимые блюда, предлагала сходить куда-нибудь вместе. Я отказывался.
Кирилл стал ещё тише. Однажды я застал его плачущим в своей комнате.
— Что случилось, сынок?
— Вы с мамой разводитесь? — спросил он, утирая слёзы.
— Нет... я не знаю...
— Это из-за меня?
Сердце сжалось.
— Нет! Малыш, конечно нет!
Я обнял его, и он уткнулся мне в плечо, всхлипывая. Я гладил его по спине и понимал — вот он, настоящий момент истины.
Этот ребёнок, который пахнет клубничным шампунем и молоком. Который строит из конструктора космические корабли и боится грозы. Который называет меня папой...
Неужели генетика важнее этого?
Детектив нашёл информацию через три недели.
— Вашу биологическую мать зовут Светлана Морозова, — сообщил он по телефону. — Сейчас ей пятьдесят два года, живёт в Подмосковье. Замужем, двое взрослых детей. Когда родила вас, ей было двадцать два, она была студенткой...
— Адрес, — перебил я. — Дайте адрес.
Я поехал туда в субботу утром. Не сказал Ане, куда еду. Просто взял машину и поехал.
Дом оказался в тихом коттеджном посёлке. Я долго сидел в машине напротив, не решаясь выйти.
Потом дверь открылась, и на крыльцо вышла женщина. Высокая, стройная, с седеющими русыми волосами. За ней — мужчина лет пятидесяти пяти. Они о чём-то разговаривали, смеялись...
Я смотрел на неё и видел себя. Те же черты лица. Тот же разрез глаз. Та же ямочка на подбородке.
И вдруг меня накрыло: я не хочу.
Не хочу знать. Не хочу врываться в её жизнь, переворачивать всё вверх дном. Не хочу задавать вопросы, на которые, возможно, нет хороших ответов.
Она отдала меня. Тридцать лет назад она приняла решение — и построила свою жизнь дальше. У неё другая семья. Другие дети.
А у меня... у меня есть мать. Та, что растила меня. Та, что сидела ночами, когда я болел. Та, что гордилась каждым моим успехом.
И есть сын. Кирилл. Мой сын — не по крови, но по любви.
Разве это не важнее?
--------------
Я развернул машину и поехал обратно.
По дороге позвонил матери.
— Мам, прости меня. Прости за то, что я наговорил тогда...
Она всхлипнула в трубку.
— Максимка... сынок...
— Ты моя мама. Настоящая. И ничего не изменится.
Мы проговорили больше часа. Я стоял на обочине где-то под Москвой и слушал, как она рассказывает про тот день, когда их с отцом привезли в детский дом. Как она увидела меня — крошечного, с огромными глазами. Как прижала к груди и поняла — это её сын.
— Мы ждали тебя так долго, — шептала она. — И когда ты появился... это было чудо, Макс. Ты был нашим чудом.
Когда я приехал домой, было уже поздно. Аня сидела на кухне с чашкой остывшего чая.
— Где ты был? — спросила она тихо.
— Ездил... — я помолчал. — Ездил к моей биологической матери. Точнее, к её дому.
Она вскинула голову.
— И?..
— И ничего. Развернулся и уехал. Понял, что мне это не нужно.
Аня молчала, глядя на меня.
— Мне нужна моя семья, — продолжал я. — Та, что здесь. Та, ради которой стоит бороться.
Её глаза наполнились слезами.
— Макс...
— Подожди. Дай договорю. — Я сел напротив неё. — Ты солгала мне. Пять лет ты скрывала правду, и это... это больно. Но я понимаю почему. Я сам прошёл через это — через страх потерять семью. И знаешь что? Я почти потерял. Из-за своей гордости. Из-за того, что кровные узы вдруг стали важнее всего остального.
— Я так сожалею... — прошептала она.
— Я тоже. Сожалею, что вёл себя как идиот. Что заставил Кирюшу страдать. Что...
Я не договорил. Горло перехватило.
Аня встала, подошла, обняла меня. Я обнял её в ответ, и мы просто стояли так на кухне, держа друг друга.
— Нам нужно начать сначала, — сказал я. — Без секретов. Без лжи. Как думаешь, получится?
— Получится, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Обязательно получится.
Но жизнь не любит простых решений.
Через неделю мне позвонил детектив.
— У меня информация о биологическом отце вашего сына, — сказал он.
— Что?! Откуда?
— Я запросил данные из той клиники. Официально они анонимны, но... у меня есть связи. Короче, донор — не совсем донор.
— Как это?
— Это был родственник вашей жены. Её двоюродный брат. Она просила его сдать материал специально для процедуры.
Я похолодел.
Родственник Ани?
— Это... это законно?
— Технически да. Если он дал согласие. Но клиника обычно не приветствует такое. Слишком высок риск генетических проблем в будущем, если родство близкое.
Я повесил трубку и просто сидел, переваривая информацию.
Аня просила её родственника. Значит, она хотела, чтобы ребёнок был генетически связан с её семьёй. Чтобы...
Господи, чтобы я не заподозрил ничего, глядя на малыша.
Хитро. Продуманно. И так цинично...
Я дождался вечера. Когда Кирилл уснул, позвал Аню в гостиную.
— Мне звонил детектив, — начал я.
Она насторожилась.
— Зачем тебе детектив?
— Я искал информацию. О доноре. — Я смотрел ей в глаза. — Это был твой двоюродный брат Олег, да?
Аня побледнела. Опустилась на диван.
— Откуда ты...
— Неважно. Это правда?
Она кивнула.
— Да. Я попросила его. Олег был единственным, кому я могла доверять. Он похож на тебя внешне — русые волосы, карие глаза... Я думала, так будет проще. Так ты не узнаешь...
— Ты манипулировала мной.
— Я хотела ребёнка! — выкрикнула она. — Нашего ребёнка! Ты отказался от процедуры, а я... я не могла ждать. Мне было тридцать три. Биологические часы тикали. Врачи говорили, что с каждым годом шансы меньше...
— Поэтому ты соврала.
— Да! — Она встала, подошла ко мне. — Да, я соврала. Потому что любила тебя. Потому что хотела семью. Потому что знала — с донором из банка спермы ты бы никогда не принял ребёнка как своего. А с Олегом... он же почти как ты...
Я отстранился.
— Это больно, Аня. Это очень больно.
— Прости. — Слёзы текли по её щекам. — Прости меня, пожалуйста...
Той ночью я не спал. Лежал в темноте и думал.
О лжи. О любви. О том, что иногда одно переплетается с другим так тесно, что не разорвать.
Аня солгала — из страха. Из отчаяния. Из эгоизма, может быть...
Но разве я поступил бы иначе на её месте?
Утром я пошёл в комнату к Кириллу. Он спал, раскинувшись звездой, одеяло сброшено на пол. Я накрыл его, присел на край кровати.
Мой сын.
Не важно, чья кровь течёт в его генах. Не важно, кто передал ему гены.
Важно, кто будет рядом, когда он проснётся. Кто научит его кататься на велосипеде. Кто поддержит, когда будет трудно.
Важно, кто любит его.
И я люблю. Люблю этого упрямого, смешного, невероятного мальчишку.
— Пап? — Кирилл открыл глаза. — Ты чего тут?
— Смотрю на тебя, — улыбнулся я. — Соскучился.
Он сел, потёр глаза кулачками.
— Вы помирились с мамой?
— Да, малыш. Помирились.
— Ура! — Он обнял меня. — Значит, ты больше не будешь грустный?
— Больше не буду, — пообещал я. И впервые за долгое время почувствовал, что это правда.
С Аней мы начали ходить к семейному психологу. Это было моё условие — если мы хотим остаться вместе, нужна помощь. Нужно научиться доверять снова.
Первые сеансы были тяжёлыми. Мы выплёскивали накопившееся — обиды, страхи, претензии. Психолог — женщина лет пятидесяти с удивительно спокойным голосом — просто слушала, иногда задавая вопросы.
— Максим, почему для вас так важно биологическое родство? — спросила она однажды.
Я задумался.
— Наверное... потому что всю жизнь думал, что это основа. Кровь. Гены. Что это делает семью настоящей.
— А теперь?
— Теперь не знаю. Моя мать — не биологическая, но она мама. Кирилл — не мой генетически, но он сын. Где же истина?
— Истина в том, что вы выбираете сами, — сказала психолог. — Семью не определяет ДНК. Её определяет выбор быть вместе. Каждый день.
Простые слова. Но такие важные.
-----------
Прошло три месяца.
Мы с Аней постепенно восстанавливали доверие. Она больше не скрывала ничего — даже мелочей. Я учился не копаться в прошлом, не искать подвохи там, где их нет.
Кирилл снова стал весёлым. Мы с ним построили огромный картонный замок в гостиной, и он назвал его «Крепость семьи Соколовых».
— Это наша крепость, пап, — сказал он серьёзно. — Её никто не сломает.
— Никто, — согласился я, обнимая его.
В один из выходных я поехал на кладбище — к могиле отца. Давно не был здесь.
Стоял у памятника и разговаривал с ним. Рассказывал обо всём — о тесте ДНК, об усыновлении, о Кирилле.
— Пап, я так долго злился, — говорил я тихо. — Злился, что вы не сказали. Что обманывали. А теперь понимаю — вы просто хотели, чтобы я был счастлив. Чтобы чувствовал себя любимым. И знаешь что? У вас получилось. Вы были отличными родителями. Лучшими.
Ветер шелестел листьями на деревьях. Где-то вдалеке каркала ворона.
— Я буду таким же для Кирюши, — пообещал я. — Буду любить его. Защищать. Быть рядом. Не важно, чья в нём кровь. Он мой сын. И точка.
А потом случилось неожиданное.
Мне позвонила... Светлана Морозова. Моя биологическая мать.
— Здравствуйте, — её голос дрожал. — Это Максим Соколов?
— Да, — я похолодел. — Откуда вы...
— Мне звонил частный детектив. Сказал, что вы искали меня. Я... я долго думала, стоит ли звонить. Но решилась.
Мы встретились в кафе в центре Москвы. Я пришёл раньше, сидел и нервничал, пил кофе маленькими глотками.
Она появилась ровно в назначенное время. Та самая женщина, которую я видел у дома. Седеющие волосы собраны в хвост, лицо без косметики, простой свитер и джинсы.
— Максим? — она остановилась у моего столика.
— Да. Садитесь, пожалуйста.
Первые минуты мы молчали. Не знали, с чего начать.
— Знаете... — она замялась, крутя в руках салфетку. — Сколько ночей я не спала, прокручивая в голове этот разговор. Что скажу, как объясню... Тридцать лет готовилась к этому моменту. И всё равно не знаю, с чего начать. И вот...
— Почему вы отдали меня? — спросил я прямо.
Она вздохнула.
— Мне было двадцать два. Я училась на третьем курсе института. Забеременела от парня, который исчез, как только узнал. Родители отреклись от меня. Денег не было. Жила в общежитии на сорок копеек в день... — она помолчала. — Я не могла дать тебе ничего. Только голод, нищету и собственное отчаяние. А хотела, чтобы ты был счастлив. Чтобы у тебя была настоящая семья.
— И она у меня была, — сказал я. — Хорошая семья. Меня любили.
Слёзы покатились по её щекам.
— Спасибо... спасибо тебе за эти слова. Я столько лет винила себя, думала, что поступила эгоистично, трусливо...
— Нет. — Я накрыл её руку своей. — Вы поступили правильно. Для меня. Для себя. Для всех нас.
Мы проговорили два часа, а может, и больше — время куда-то растворилось. Светлана говорила сбивчиво, перескакивая с темы на тему: институт, первая работа в школе, знакомство с мужем на каком-то дне рождения... Потом дети — сначала дочка, через три года сын. Обычная жизнь обычного человека. Я слушал и рассказывал о себе — про первый проект, который построили, про то, как встретил Аню в книжном магазине, как она потом три месяца не отвечала на звонки. Про Кирюшку, который в два года пытался съесть кактус и теперь боится всех колючих растений.
— У меня есть внук, значит, — улыбнулась она. — Странно это осознавать.
— Я могу познакомить вас, — предложил я. — Если хотите. Но не как бабушку. Как... как друга семьи. Постепенно.
— Я бы хотела, — её глаза светились. — Очень хотела.
Когда я пришёл домой, Аня готовила ужин. Кирилл играл на полу с машинками.
— Как встреча? — спросила она осторожно.
— Хорошо, — я обнял её. — Очень хорошо. Знаешь, я понял одну вещь.
— Какую?
— Что семья — это не про кровь. Это про выбор. Моя мать выбрала отдать меня, чтобы у меня была лучшая жизнь. Мои родители выбрали взять меня и любить как родного. Ты выбрала сделать всё возможное, чтобы у нас был ребёнок. А я...
Я присел рядом с Кириллом, взъерошил ему волосы.
— А я выбираю быть твоим папой. Каждый день. Навсегда.
— Я тоже выбираю тебя, пап! — засмеялся Кирилл. — Ты самый лучший!
Аня вытирала слёзы кухонным полотенцем.
— Вы оба невыносимые, — всхлипнула она.
— Но ты нас любишь, — подмигнул я.
— Люблю. Безумно.
Вечером, когда Кирилл уснул, мы с Аней сидели на балконе, пили чай и смотрели на огни города.
— Макс, я всё ещё чувствую вину, — сказала она тихо. — За то, что солгала. За то, что заставила тебя пройти через всё это...
— Знаешь, — перебил я, — может, это и к лучшему. Если бы не эта ситуация, я бы так и прожил жизнь, не задумываясь. Считал бы, что кровное родство — это всё. Что семья — это только генетика. А теперь я понимаю... семья — это те, кто рядом. Кто держит тебя, когда падаешь. Кто любит, несмотря ни на что.
— Ты стал философом, — улыбнулась она.
— Стал отцом, — поправил я. — Настоящим отцом. Наконец-то.
Она прижалась ко мне, и мы сидели так, молча, наслаждаясь тишиной и близостью.
В детской комнате что-то зашуршало — наверное, Кирилл во сне перевернулся. Я прислушался, но всё затихло.
Мой сын. Спит, обнимая плюшевого динозавра. Видит цветные сны. Не знает пока о тестах ДНК, о донорах, о тайнах и обмане.
И, может быть, никогда не узнает.
Потому что это не важно.
Важно, что завтра утром он проснётся, прибежит на кухню и крикнет: «Пап, давай строить ракету!» И я скажу: «Давай, сынок». И мы будем строить эту ракету из конструктора, спорить, куда прикрепить крылья, смеяться над кривыми деталями...
Важно, что я буду рядом. Сегодня. Завтра. Всегда.
Потому что я выбрал это.
И это делает меня отцом — больше, чем любой тест ДНК.
— О чём задумался? — спросила Аня, глядя на меня.
— О том, что мы справились, — ответил я. — Прошли через ад и выжили. Стали сильнее.
— Семья Соколовых неубиваема, — пошутила она, вспоминая Кириллин замок.
— Неубиваема, — согласился я и поцеловал её.
А где-то в глубине квартиры тикали часы, отсчитывая секунды нашей новой жизни.
Жизни, построенной не на лжи и секретах.
А на правде, прощении и любви.
И этого было достаточно.
Более чем достаточно.