Семилетний Вадик знал: если мама напевает «Ой, мороз, мороз», значит, сегодня будет страшно. Это была не песня радости, а сигнал тревоги, как сирена воздушной обороны.
Они жили в «двушке» на первом этаже, где окна всегда были занавешены тяжёлыми пыльными шторами, чтобы соседи не видели. Но соседи слышали. Стены в доме были тонкими, как папиросная бумага.
— Вадька! — кричал отец с кухни. Голос у него был хриплый, с трещиной. — Тащи пепельницу!
Вадик срывался с места. Нужно было успеть. Если не успеешь за три секунды, отец мог швырнуть чем попало — тапком, пультом, пустой бутылкой. Вадик был быстрым. Он научился быть быстрым раньше, чем научился читать.
На кухне пахло кислым супом, табаком и перегаром. Этот запах въелся в кожу Вадика, в его школьную форму, в его тетрадки. Учительница, Марья Ивановна, иногда морщилась, проверяя его прописи, но ничего не говорила.
Все знали.
Отец сидел за столом, мутными глазами глядя в стену. Мама, растрёпанная, с размазанной тушью, сидела напротив и плакала.
— Ты мне жизнь сломал, Коля, — выла она тягуче. — Я артисткой могла стать! А я тут с тобой… в этом болоте…
— Заткнись, — лениво отвечал отец. — Налей лучше.
Вадик ставил пепельницу на край стола и пытался исчезнуть. Стать прозрачным. Слиться с серыми, отклеивающимися обоями.
В углу, на старом матрасе, сидела пятилетняя Лиза. Она не плакала. Она вообще почти никогда не плакала. Она рисовала. У неё был один огрызок синего карандаша и старая газета. Лиза закрашивала лица людей на фотографиях синим цветом.
— Лиза, — шептал Вадик, подползая к ней. — Пошли в «домик».
«Домик» был под столом в зале, накрытым старым пледом. Там было тесно, темно и пахло пылью, но там не летали бутылки.
— Вадик, а мама нас любит? — спрашивала Лиза, прижимая к груди безглазую куклу.
— Любит, — врал Вадик. — Просто она устала. И папа устал. Они заболели.
— А когда они выздоровеют?
— Скоро. Вот вырастем и вылечим их.
Вадик верил в это. Он думал, что если будет учиться на одни пятёрки, если будет мыть посуду, пока родители спят пьяным сном, если будет тихо-тихо сидеть в углу — они заметят. Они обрадуются. Они перестанут пить эту гадкую жидкость и станут такими, как в рекламе сока по телевизору — улыбчивыми, чистыми и добрыми.
Но чуда не происходило.
Однажды зимой отец пришёл не просто пьяным, а злым. Он искал заначку, которую мама перепрятала.
Он перевернул всё вверх дном. Вадик закрыл Лизу собой в углу.
— Где деньги, тварь?! — орал отец, замахиваясь на маму.
— Не трогай её! — крикнул Вадик, выскочив из укрытия. Он был маленьким, худым, в штопаных колготках, но в его груди билось сердце защитника.
Отец посмотрел на него мутным взглядом.
— И ты туда же? Щенок!
Удар был тяжёлым. Вадик отлетел к батарее. Темнота накрыла его мгновенно.
Очнулся он от воя сирены. В квартире были чужие люди в форме. Мама сидела на полу и выла. Лизу держала на руках какая-то тётка.
— Сотрясение, — сказал врач скорой. — И ребро, похоже, сломано. Забираем.
Вадика увезли. В больнице было чисто и пахло хлоркой. Его кормили кашей с маслом и давали яблочный сок. Это было самое счастливое время в его жизни.
Но через две недели за ним пришла мама. Она была трезвая, с синяком под глазом.
— Пошли домой, сынок. Папа больше не будет. Он обещал.
И Вадик пошёл. Потому что дети любят своих родителей не за что-то, а вопреки всему. Даже если эта любовь похожа на стокгольмский синдром.
***
Прошло двадцать лет.
Вадим Николаевич стоял у окна своей квартиры. Хорошей квартиры, в новостройке. Он работал начальником смены на заводе, зарабатывал прилично.
— Вадик, иди ужинать! — позвала с кухни жена, Наташа.
Вадим поморщился. Этот голос. Требовательный, звонкий. Как у мамы, когда она начинала «пилить» отца перед запоем.
Он пошёл на кухню. Наташа накрыла на стол. Котлеты, пюре, салат. Всё как у людей.
За столом сидел его сын, восьмилетний Артём. Он ковырял вилкой в тарелке, не поднимая глаз.
— Ешь, Тём, — сказала Наташа.
— Не хочу, — буркнул мальчик.
— Что значит не хочу? — Вадим почувствовал, как внутри поднимается тёмная, горячая волна. Та самая, которую он так боялся в детстве. Но теперь она была не снаружи, она жила внутри него. — Мать старалась, готовила! Жри давай!
Артём вжался в стул. Вадим увидел в его глазах тот самый страх. Страх маленького зверька перед хищником.
Вадим подошёл к шкафчику, достал бутылку водки. Налил полстакана.
— Вадим, не надо, — тихо попросила Наташа. — Ты же обещал. Среда сегодня.
— Заткнись, — бросил он. — Я устал. Имею право расслабиться после смены.
Он выпил залпом. Тепло разлилось по телу, притупляя совесть, размывая границы. Мир стал проще.
Раздражение на жену, на сына, на свою жизнь, которая казалась ему клеткой, утихло, сменившись тупой злобой.
— Ты такая же, как они все, — пробормотал он, глядя на Наташу. — Только пилить и умеешь.
— Вадим, посмотри на себя, — Наташа заплакала. — Ты превращаешься в своего отца.
— Не смей! — он ударил кулаком по столу. Тарелка с салатом подпрыгнула. — Я не он! Я работаю! Я вас обеспечиваю! У тебя шуба есть, у него — приставка! Чего вам ещё надо?!
— Нам нужен папа, — прошептала Наташа. — А не чудовище.
Вадим налил ещё. Он не был чудовищем. В его картине мира семья — это поле боя. Мужчина должен быть сильным и страшным, чтобы его уважали. Женщина должна терпеть и плакать. Дети должны бояться и слушаться.
Артём тихо слез со стула и попытался ускользнуть в свою комнату.
— Стоять! — рявкнул Вадим. — Куда пошёл? Я не разрешал!
— Я уроки делать…
— Уроки… Двойку по математике исправил?
— Нет…
Вадим встал. Он был большим, сильным. Он подошёл к сыну.
— Значит, так. Ремень. Живо.
Наташа бросилась между ними.
— Не трогай его! Только попробуй!
— Отойди! Я из него человека сделаю! А то вырастет слюнтяем!
Крики. Слёзы. Хлопанье дверью. Вадим остался на кухне один с бутылкой. Он чувствовал себя правым. Он воспитывал. Как воспитывали его. «Меня били, и я вырос нормальным», — думал он, наливая третий стакан.
Он не помнил, как маленький Вадик мечтал, чтобы папа просто обнял его. Он забыл. Боль вытеснила память, оставив только рефлексы.
***
Лиза жила на другом конце города.
Она не пила. Она ненавидела алкоголь. Запах спирта вызывал у неё паническую атаку.
Но она была больна иначе.
Лиза работала дизайнером. Рисовала красивые картинки. Но в её личной жизни царила вечная зима.
Она выбирала мужчин, которые её унижали. Подсознательно, безошибочно, как радар, она находила тех, кто будет вытирать об неё ноги.
Её нынешний, Игорь, был «творческой личностью». Он не работал, лежал на диване, рассуждал о высоком и критиковал Лизу.
— Ты опять борщ пересолила, — морщился он. — Бездарность. Ни готовить, ни рисовать не умеешь. Кому ты нужна, кроме меня? Скажи спасибо, что я тебя терплю.
И Лиза говорила «спасибо». Она суетилась, извинялась, бежала в магазин за пивом для него (сама не пила, но ему покупала).
Она повторяла судьбу матери, только без водки. Она стала жертвой.
У них была дочь, Соня. Четыре года.
Соня часто болела. У неё был дерматит, аллергия на всё, нервный тик. Врачи говорили — психосоматика.
— Мам, поиграй со мной, — просила Соня, дёргая Лизу за рукав.
— Сонюшка, отстань, — отмахивалась Лиза. У неё не было сил. Вся её энергия уходила на обслуживание Игоря и на бесконечную внутреннюю тревогу. — Иди порисуй. Маме некогда. Маме плохо.
Лиза не била дочь. Она её просто не видела. Она была холодной, отстранённой, погружённой в свои страдания. Она любила Соню, но эта любовь была где-то глубоко, под завалами детских травм.
Соня уходила в свой угол. У неё были фломастеры. Она брала чёрный фломастер и заштриховывала окна на своих рисунках.
— Почему темно? — спрашивала воспитательница в садике.
— Чтобы никто не видел, — отвечала Соня.
Лиза не понимала, что делает с дочерью то же самое, что делали с ней. Игнорирует. Оставляет одну в темноте. Учит быть удобной, незаметной, терпеливой жертвой.
***
Звонок раздался ночью.
Звонила соседка родителей, та самая баба Нюра, которая когда-то жалела маленького Вадика.
— Вадим, приезжай. Родители… угорели. Пожар был. Не сильный, матрас затлел от сигареты. Но они задохнулись. Оба.
Вадим положил трубку.
Он не почувствовал горя. Только облегчение. И странную пустоту.
Наташа проснулась.
— Что случилось?
— Всё кончилось, — сказал он. — Родители умерли.
На похоронах Вадим и Лиза встретились впервые за три года.
Они стояли у двух гробов. Родители выглядели странно маленькими и спокойными. Смерть стёрла с их лиц печать алкоголизма, оставив только усталость.
Лиза плакала. Тихо, беззвучно, как в детстве.
Вадим стоял с каменным лицом.
После кладбища они поехали в ту самую квартиру.
Там всё было по-прежнему. Те же серые обои, тот же запах безысходности, въевшийся в стены.
На столе стояла пепельница.
Они сели на кухне. Вадим достал бутылку.
— Помянем?
Лиза покачала головой.
— Я не пью. Ты же знаешь.
Вадим налил себе. Выпил. Посмотрел на сестру. У неё были потухшие глаза матери.
— Как живёшь, Лизка?
— Нормально. Игорю вот работу ищу. Он талантливый, просто не везёт ему…
— Талантливый… — усмехнулся Вадим. — Паразит он. Как батя наш. А ты — как мать. Терпила.
— А ты? — огрызнулась Лиза. — Ты на себя посмотри. Руки трясутся. Жена боится слово сказать. Ты же копия отца, Вадик. Один в один.
Вадим замер. Стакан хрустнул в его руке.
Он хотел заорать, ударить кулаком по столу, доказать, что он другой.
Но взгляд упал на угол, где раньше был их «домик».
Там, под столом, валялся старый, пыльный детский рисунок. Вадим наклонился и поднял его.
Это был рисунок Лизы. Двадцатилетней давности.
Синим карандашом были закрашены лица мужчины и женщины. А рядом стояли два маленьких человечка. Они держались за руки, и у них не было ртов. Они не могли кричать.
Вадима прошиб пот.
Он вспомнил.
Вспомнил, как дрожал под одеялом. Вспомнил, как молился Богу, в которого не верил, чтобы папа просто уснул и не кричал. Вспомнил, как обещал себе: «Я никогда, никогда не буду таким».
И вот он сидит на этой проклятой кухне. С бутылкой водки. И его сын, его Тёма, сейчас, наверное, сидит дома и боится, что папа вернётся пьяным.
— Лиза, — хрипло сказал он. — Мы проиграли.
— Что?
— Мы проиграли им. Они умерли, но они победили. Они сделали нас такими же. Мы заражены, Лизка. Это вирус.
Лиза посмотрела на него испуганно.
— О чём ты?
— О нас. О наших детях. Тёмыч... Твоя Соня… она счастлива?
Лиза отвела глаза.
— Она… она сложная девочка.
— Нет, Лиза. Она несчастная. Как мы тогда. И Тёма мой несчастный. Мы передаём эту эстафету дальше. Понимаешь? Мы несём этот мешок с дерьмом и вешаем его на шею нашим детям.
Вадим встал. Он взял бутылку водки и вылил её в раковину. Запах спирта ударил в нос, вызывая тошноту.
— Всё. Хватит.
***
Это было не кино. В жизни не бывает мгновенных чудес.
Вадим не стал святым на следующий день.
Ему было адски тяжело. Он пошёл к наркологу. Потом к психотерапевту.
Первые полгода его ломало. Ему хотелось орать, бить посуду, пить. Гнев искал выход.
Он приходил домой, сжимал зубы и шёл в ванную. Включал воду и кричал в полотенце.
Артём долго не верил. Он шарахался, когда отец поднимал руку, чтобы просто почесать затылок.
— Тёма, я не ударю, — говорил Вадим, опускаясь перед сыном на колени (это было самым трудным — встать на колени не от слабости, а от силы). — Прости меня. Я был дураком. Я болен, но я лечусь.
Однажды, через год, Вадим пришёл с работы трезвый (как и все последние дни). Артём сидел на полу и собирал конструктор.
— Пап, поможешь? — тихо спросил он. Впервые сам.
У Вадима перехватило горло.
— Конечно, сын.
У Лизы путь был другим.
Она ушла от Игоря. Это было страшно. Как прыгнуть без парашюта.
— Ты пропадёшь без меня! — кричал он ей вслед.
— Я пропаду с тобой, — ответила она.
Она пошла на терапию. Училась говорить «нет». Училась слышать свои желания, а не угадывать чужие.
Самым страшным открытием для неё стало то, что она не знает свою дочь.
— Соня, давай порисуем вместе? — предложила она однажды.
Соня посмотрела недоверчиво.
— А ты не занята? Тебе не плохо?
— Нет, родная. Мне хорошо. И я хочу быть с тобой.
Они рисовали радугу. Всеми цветами. Не только чёрным и синим.
***
Прошло пять лет.
Вадим и Лиза продали родительскую квартиру. Никто из них не захотел там жить. Слишком много призраков.
На эти деньги они купили дачу. Небольшой домик у реки. Место, где не было памяти о прошлом.
— Знаешь, Лиз… А мы победили.
Лиза улыбнулась, глядя на детей.
— Нет, Вадик. Мы просто не сдались.
И это, наверное, и есть главное достижение их жизни. Не карьера, не деньги, не дома. А то, что они смогли остановить поток грязи на себе, не дав ему вылиться на тех, кто идёт следом.
👍Ставьте лайк, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать увлекательные истории.