27 января отмечается день рождения русского и советского писателя и фольклориста Павла Бажова.
В горах Урала есть что-то неуловимо магическое. Эти хребты, «врезавшиеся» в саму землю, таят старинные легенды о подземных сокровищах и духах стихий. Ещё Павел Бажов превратил Урал в край сказов – особых сказок, сплетённых из фольклора и авторского видения. Спустя десятилетия писатель Алексей Иванов бережно продолжает эту традицию, переосмысляя её на современный лад. Что объединяет и что отличает этих «певцов Урала», и как изменился уральский миф в XXI веке?
Павел Бажов: рождение уральского мифа из фольклора
Павел Петрович Бажов вошёл в историю литературы как главный сказитель Урала. Недаром исследователи отмечают, что именно Бажов занял «место главного представителя Урала в сознании российского, а, возможно, и мирового читателя». В 1930-е годы он создал цикл «Уральских сказов» – литературных сказок, основанных на горняцких преданиях. Бажов буквально оживил уральскую землю: горы у него возвышаются не только под облаками, но и уходят под землю, образуя таинственный подземный мир. В старинном названии Урала – Каменный Пояс – писатель нашёл ключ: пояс земли, внутри которого спрятана казна, несметные богатства недр.
Бажовские герои – простые шахтёры и мастера – спускаются «в землю» и оказываются сразу в двух реальностях: в повседневной жизни и «за гранью реального», в каменном царстве Хозяйки Медной Горы. Земная красота у Бажова сокрыта под землёй: медь, малахит, золото, самоцветы – весь Урал сверкает в недрах, если верить сказам. Камень и гора у Бажова служат границей между миром живых и потусторонним царством. Через эту границу проходят достойные – например, Данила-мастер из сказа «Каменный цветок», спустившийся в подземные чертоги. Хозяйка Медной Горы – центральный мифический образ Бажова – выступает проводником героя за грань, в мир горных духов и мёртвых.
Бажов населил Урал множеством хтонических существ – порождений земли. Великий Полоз (гигантский змей), Огневушка-поскакушка (озорной огненный дух) – все они живут в глубинах гор. Их роль – хранить сокровища и сопровождать человека в подземное царство. Так Бажов акцентировал «хтоническую, тайную глубину Урала», заложив образ Урала как мистического и рубежного пространства – пограничья между явью и сказкой, между Европой и Азией. Его Урал – край мастеров, где труд и талант вознаграждаются сокровищами, но лишь тех, кто уважает дух места. В сказах красной нитью проходит мысль: природа Урала одушевлена и полна тайн, которые раскрываются сердцу, открытому чуду.
Бажовская мифология Урала оказалась невероятно востребованной. Его книги, особенно сборник «Малахитовая шкатулка», стали народными: образы Хозяйки Медной Горы и Данилы-мастера вошли в фольклорный фонд страны. Уральский миф Бажова – это синтез реальных промыслов (горное дело, камнерезное искусство) и фантастических легенд. Благодаря Бажову Урал предстаёт в литературе как сакральное пространство, где каждая скала и шахта хранит сказку. Он заложил основу геопоэтической модели Урала: показал, как ландшафт (горы, пещеры, камни) становится носителем смысла и мифа.
Алексей Иванов: новая жизнь старых легенд
Алексей Иванов, современный уральский прозаик, осознанно продолжает линию Бажова, но идёт дальше. В своих романах он вписывает уральский миф в широкий историко-культурный контекст. Иванов прямо говорит, что не считает себя первооткрывателем: он принял эстафету от предшественников – от Д. Н. Мамина-Сибиряка и того же П. П. Бажова до Бориса Пастернака, – и вновь «возвысил голос Урала в русской литературе». Его цель – открыть России Урал как уникальную природную и историческую территорию, вписать его в общенациональную культурную карту.
Проза Иванова основана на целостном геопоэтическом образе Урала. Он фактически пытается синтезировать всё лучшее, что было в уральской литературе до него. Если Бажов создал мифологическую модель Урала, то Иванов её развивает и переосмысляет на новом уровне. Исследователь А. С. Подлесных отмечает, что Иванов наследует черты бажовской геопоэтики, но максимально их интенсифицирует и космизирует. У него Урал – это по-настоящему космическое, вселенское пространство, где глубины земли приобретают почти мифологическое значение. Главная доминанта в образе Урала у Иванова – вектор хтонических, подземных глубин, из которых прорастают устойчивые мотивы: древнее, мистическое, потустороннее, могучее, сокровенное, пограничное. По сути, писатель берёт бажовские коды (таинственная древность, клады недр, граница миров) и внедряет их в эпические сюжеты своих романов.
Однако методы выражения у Иванова иные. Его жанр – историко-культурный роман, густо замешанный на мифе. Например, «Сердце Пармы» (2003) переносит нас в средневековый Прикамский край XV века. Здесь реальная история – покорение Пермской земли Московским княжеством – тесно переплетена с мифами коми-пермяцкого народа и уральской мистикой. Леса Перми у Иванова буквально дышат древними богами и духами: читатель чувствует присутствие языческих духов, великого лесного змия, охраняющего землю пермяков. Иванов не просто описывает природу – он её мифологизирует. В одной из сцен «Сердца Пармы» вершины елей торчат «как копья хонта (войска – Е.А.), воткнутые в погребальный курган его хонтуя (военачальника – Е.А.)», а в россыпи звёзд зияют дыры, словно какие-то звёзды упали вниз, «будто спелые кедровые шишки». Если Уральские горы – это уснувший великан Кам, то мёртвая Парма – его колчан. Такими образами Иванов вписывает привычный пейзаж (ельник, звёздное небо) в космогонический миф вогулов (манси), то есть делает ландшафт действующим лицом легенды. География становится судьбой: как замечает сам писатель, «историю Урала не понять без его географии. Ландшафт – генокод Урала, а географическая карта – законы драматургии». Эта фраза Иванова – квинтэссенция геопоэтики: место диктует историю и формирует характер народа.
В другом значимом романе, «Золото бунта» (2006), Иванов переносит действие в XVIII век, сразу после Пугачёвского восстания. Это уже другой Урал – горнозаводской, освоенный, с заводами Демидовых и старообрядческими скитами (видимо, это следующая для меня книга Иванова, раз мне так понравилась "Невьянская башня"). Но и здесь писатель умело вплетает легенды в канву сюжета. Само название намекает на миф о «золоте Пугачёва» – кладе бунтовщиков. Главный герой Осташа сплавляется по реке Чусовой в поисках разгадки тайны, и река становится для него дорогой испытаний и откровений. Исследователи отмечают, что в «Золоте бунта» Иванов мифологизирует образ реки Чусовой как путь жизни и поиска. По ходу действия герои рассказывают легенды – например, о некоем Петре Переходе, духе-покровителе, который незримо присутствует в повествовании. Иванов создаёт в романе авторские легенды и предания, придавая повествованию многоголосие мифа. Недаром критики говорят, что «Золото бунта» – не просто исторический, а мифопоэтический роман, сочетающий хронику с вымыслом. При внешней документальности (описаны реальные места, упоминаются последствия Пугачёвщины) книга наполнена символами и мифологемами, понятными на уровне архетипов.
Как же Иванов работает с мифом? Он сам объясняет это довольно точно. В одном интервью писателя спросили: как вы совмещаете реальные факты и народные легенды? Иванов ответил: «Я беру всю историю – с её событиями, людьми – и вживляю мифологию в конкретную историю. Не историю в миф, а миф в историю». То есть он не пишет чистую фантастику на основе преданий, а наоборот, впускает древние мифы в ткань реального исторического повествования. Мера сочетания – вещь тонкая, «мера есть искусство», шутит Иванов, цитируя Пушкина. В результате у него получаются романы, где прошлое оживает во всех красках, а за спиной у исторических героев ощутимо присутствуют тени сказаний. Например, читая «Сердце Пармы», мы не просто следим за конфликтом князя Михаила и пермских шаманов – мы чувствуем дух Уральской Пармы, как будто сама древняя тайга наблюдает за людьми. Именно этого эффекта и добивается автор: мифологизация пространства усиливает драму и придаёт повествованию философскую глубину.
В творчестве Иванова можно выделить ряд сквозных уральских образов-мифологем, перекликающихся с бажовскими, но развивающих их. Среди них: первозданный лес (Парма) как хранитель памяти; гора как ось миров (вертикаль «небо–земля–подземелье»); река как путь судьбы; мастер (кузнец, плотник, рудознатец) как культурный герой; клад или золото – как символ испытания духа; пограничная крепость или завод – как место встречи разных сил (цивилизации и дикости). Иванов берёт эти мотивы и придаёт им новое звучание. Например, мотив «держава в державе» – особого уральского уклада – у него раскрыт и исторически (горнозаводской Урал Демидовых действительно был «государством в государстве»), и мифически (Урал выступает сам по себе как отдельный мир). В своих публицистических очерках Иванов даже перечисляет своего рода «матрицу» уральской культуры: язычество, подземность, мастерство, фарт (удача старателей), культ совершенства, бунтарский дух автономной «державы» и т.д.. Все эти черты он художественно воплотил в романах. Таким образом, Алексей Иванов не разрушает старый миф – он его адаптирует и расширяет, добавляя новые пласты (исторический, социальный) к фольклорному основанию, заложенному Бажовым.
Геопоэтика Урала: когда место обретает голос
Как Бажов, так и Иванов интуитивно следуют принципам геопоэтики – особого взгляда на пространство в литературе. Геопоэтика рассматривает место как источник смыслов, как соавтора текста. У Бажова Урал – больше чем фон для приключений мастеров: это полноценный герой сказов. Ландшафт у него мистифицирован, одушевлён. Вспомним хотя бы сказ «Синюшкин колодец», где болото и озеро становятся ареной сверхъестественного испытания, или «Малахитовую шкатулку», где красота камня меняет судьбы людей. Иванов перенимает эту установку и усиливает её. Уральская природа в его книгах – живая, дееспособная сила. Критики подметили, что в новых романах Иванова буквально происходит «наложение рельефа местности на рельеф текста». Река, гора, тайга диктуют развитие сюжета. Например, в «Золоте бунта» бурный порог Разбойник на Чусовой символизирует непреодолимую преграду, инициацию героя; а бескрайняя Парма в одноимённом романе становится синонимом свободы и угрозы одновременно. Иванов обладает, как отмечают исследователи, редким «чувством места», почти шаманским чутьём на дух локальности. Он может несколькими штрихами превратить природный пейзаж в символический образ, от которого захватывает дух. Это и есть геопоэтическое мастерство: услышать голос земли и дать ему прозвучать в слове.
Но если говорить о мифопоэтике – искусстве мифотворчества – то подходы Бажова и Иванова различаются по форме. Бажов опирался на устную традицию: его сказы написаны от лица повествователя-старожила, полны диалектов, народных примет, ощущения услышанной истории. Поэтому миф у него подаётся напрямую, в жанре волшебной сказки. Иванов же – автор другого времени, и мифопоэтика у него более сложная, интертекстуальная. Он создаёт авторские мифы, вплетает их в ткань реалистического повествования, маскирует под «легенды внутри романа». Такой приём даёт ощущение, что миф рождается прямо на глазах у читателя из шёпота рек, из преданий, которые персонажи рассказывают у костра. Ивановские мифы как бы встроены в сознание героев и в атмосферу эпохи. В этом проявляется и личная интонация автора – чувствуется его любовь к родному краю, его азарт исследователя. Он не безучастный летописец, а со-творец мифа: спорит с ним, играется, иногда разоблачает, но в итоге – бережно хранит.
Уральский миф сегодня: между наследием и современностью
Важно понять: уральский миф – не статичен. Он развивается вместе с самим Уралом и его людьми. При жизни Бажова его сказы выполняли особую роль: давали региону голос в большой литературе, формировали образ Урала как самобытного края, где народная мудрость и труд простых людей обретают сказочное величие. Бажов писал в советскую эпоху, и в его сказах можно уловить отголоски времени – вера в мастерство, в справедливость труда, отчасти даже революционный дух. Но главная ценность его мифа – укоренённость в народной памяти. Он как бы сказал: вот, уральцы, берегите свои легенды, в них душа вашего края.
А что же теперь, в XXI веке? Алексей Иванов показывает, что уральский миф никуда не делся – наоборот, приобрёл новые формы. Более того, он стал частью осознанной культурной политики. Иванов не только пишет книги – он занимается просветительством, снимает документальные фильмы, участвует в краеведческих проектах. В mid-2000-х он инициировал фестиваль «Сердце Пармы» на Чердынской земле, где раз в год люди в исторических костюмах вспоминали древние обычаи и легенды. Он выпустил цикл очерков «Уральская матрица» и книгу «Хребет России», где прямо сформулировал идею: Урал – не периферия, а самостоятельная культурная вселенная со своим набором символов. По сути, Иванов целенаправленно конструирует бренд Урала в информационном пространстве. Кто-то может упрекнуть его за «навязывание локальному сообществу своей идеологической конструкции», но результат налицо: об Урале вновь заговорили, им заинтересовались не только местные жители, но и вся страна. Романы Иванова стали бестселлерами, их экранизируют (недавно вышел фильм «Сердце Пармы»), они стимулируют внутренний туризм – люди едут смотреть на реку Чусовую или в заповедник Басеги, потому что прочитали о них в книгах. Это ли не возрождённый миф в действии? Сегодня уральские истории Иванова выполняют ту же задачу, что сказы Бажова раньше, – связывают прошлое с настоящим, формируют у жителей чувство гордости за свой край, а у остальных – интерес и уважение.
Любопытно, что современная массовая культура тоже переосмысляет уральский миф, иногда неожиданно. Сам Алексей Иванов поделился забавной деталью: в Екатеринбурге на площади стоит старый памятник «Седой Урал» – могучий кузнец, кующий меч. В военные годы он символизировал Урал как «опорный край державы», кузницу Победы. Но нынешние школьники прозвали этого великанского старика «Гэндальфом»! Для них он уже не аллегория индустриальной мощи, а герой фэнтези. «Если раньше Урал воспринимался как заводской регион, то сейчас – как фэнтезийный край, где мистика, загадки, тайны», – отмечает Иванов. Новое поколение видит Урал через призму легенд о древних ариях Аркаима, тайнах перевала Дятлова, уфологическом аномальном районе Молёбка – порой спорных, но увлекательных мифов. Происходит перекодировка: промышленный "гений места" сменяется мистическим ореолом. Уральский миф живёт и мутирует, приспосабливаясь к духу времени.
Что же остаётся неизменным? Наверное, сама суть мифа – представление об Урале как особом крае силы. Бажов в своих сказах заложил образ Урала-таинника, хранителя секретов подземного мира. Иванов этот образ трансформировал: его Урал – это уже не тихое царство Хозяйки Медной Горы, а бурлящий котёл истории, где сталкиваются народы и эпохи, но глубинная «матрица» остаётся прежней. И там, и там Урал – место встречи: человека и сверхъестественного, Европы и Азии, прошлого и будущего. Миф выполняет функцию моста, связывающего эти полюсы. Сегодня благодаря писателям вроде Иванова этот мост перекинут и в актуальный дискурс: уральская идентичность, региональная гордость, переосмысление истории через миф – всё это стало предметом обсуждения на лекциях, в СМИ, на интернет-платформах вроде Дзена.
Возвращаясь к Павлу Бажову – можно сказать, что ко дню его 147-летия (27 января) уральский миф не только не забыт, но и расцвёл новыми красками. Алексей Иванов – один из тех, кто выращивает этот цветок мифа в современных условиях, удобряя его знаниями истории, приправляя кинематографичностью и публицистикой. Его романы дают нам почувствовать магию Урала не хуже старых сказов. Просто эта магия стала сложнее, взрослее. У Бажова чудеса случались с отдельными умельцами – у Иванова легенда вплетается в судьбу всего края. Но и там, и там сквозит искренняя любовь к Уралу, к Родине, которую хочется осмыслить через легенду. Ведь миф – это не ложь, а метафора, помогающая выявить сокровенную правду места и суть вещей.
Уральский миф сегодня работает как живой механизм: он вдохновляет и генерирует книги, фильмы, туристические маршруты, да и просто разговоры о «магическом Урале». И, пожалуй, главная его задача – напоминать нам о глубине и богатстве родной земли. Как сказал Иванов, «память пространства компенсирует историческую амнезию»: Урал, теряя факты истории, сам восстанавливает свои образы и смыслы, исходя из свойств ландшафта. Миф – это и есть такая память пространства. Значит, пока жив уральский миф, Урал не потеряет своей души. Павел Бажов, вероятно, улыбнулся бы, увидев, как новые легенды прорастают на старом каменном поясе земли – и продолжают дело, начатое его сказами.