Дорога кончилась внезапно, упершись в покосившийся шлагбаум с выцветшей надписью «Ключи». За ним тянулась улица, больше похожая на тропу, углубленную в землю колеями и временем. Артем выключил двигатель «Мерседеса». Тишина, налетевшая на него, была плотной, почти осязаемой, и в ней резко бился собственный пульс в висках.
Четырнадцать лет. Он сверял цифру с пейзажем за стеклом, пытаясь найти точку схождения. Седые избы, вросшие в землю по самые окна. Заброшенная школа с выбитыми стеклами. Пруд, покрытый зеленой ряской, будто затянутый старой кожей. Ничто не шевелилось, кроме дымки над одной-единственной трубой в дальнем конце деревни и воронья, кружившего над пожухлым полем. Он приехал. К матери, которую не видел четырнадцать лет.
Не было никакой высокой трагедии, громкого разрыва. Была медленная, верная коррозия. Город, поглотивший сына плотницкого подрядчика, вытягивал из него все соки, требуя бесконечной гибкости, готовности стряхнуть с себя все, что мешало движению вверх. Акцент, привычки, круг общения. И, конечно, эту тягостную связь с умирающим миром, с ветхой избой на краю села, откуда он вырвался с таким трудом. Сначала звонки стали реже. Потом — только денежные переводы, щедрые, на сберкнижку, которую он завел ей когда-то. Она никогда ничего не просила, кроме: «Ты бы приехал, Артемушка». Он отмахивался: проект, совещание, сделка. График, расписанный по минутам, не оставлял места для Ключей. Потом пришло известие от старого Федора, соседа, что мать «похворала сильно». И что-то внутри, давно и надежно законсервированное, дрогнуло и дало трещину. Не чувство вины — Артем не позволял себе таких роскошеств. Скорее, холодный расчет: нельзя, чтобы это мешало. Надо приехать, решить вопросы с лечением, может, нанять сиделку, и — назад. Закрыть гештальт.
Он вышел из машины. Воздух пах влажной землей, дымом и какой-то сладковатой прелостью. К его ботинкам из мягчайшей кожи тут же прилипла серая глина. Артем поморщился. Дом, вернее, то, что от него осталось, стоял в самом конце, у леса. Он пошел, чувствуя на себе незримые взгляды из-за занавесок. Из-за плетня выглянула сморщенная старуха в ватнике, беззвучно пошевелила губами и скрылась.
Калитка висела на одной петле. Двор зарос бурьяном и репейником. Изба, некогда крепкая, срубленная еще дедом, осела, окна смотрели на мир мутными, слепыми глазами. И только дым из трубы говорил, что внутри еще теплится жизнь.
Он не стал стучать. Толкнул низкую дверь, и его ударило в лицо знакомым, забытым запахом — печного тепла, сушеных трав, старого дерева и чего-то неуловимого, что было просто запахом детства.
— Мама? — голос прозвучал неестественно громко в темноватой сенях.
В дверном проеме появилась она. Не та, что жила в его памяти — полная, с быстрыми руками и звонким голосом. Перед ним стояла маленькая, иссохшая женщина в темном платье. Лицо, изрезанное морщинами, как карта забытой местности. Но глаза — светлые, очень внимательные — были те же самые. Они смотрели на него не с укором и не с радостью, а с тихим, глубоким узнаванием, как смотрят на погоду за окном.
— Приехал, — сказала она просто, без вопросительной интонации. — Проходи. Обед как раз.
Он вошел в горницу. Ничего не изменилось. Те же выцветшие обои, тот же комод с фотографиями под стеклом, та же огромная печь. На столе — миска с дымящимся картофельным пюре, соленые огурцы в глиняной плошке, кусок черного хлеба. Нищета. Убогая, неприкрытая нищета. Его желудок сжался, но не от голода.
— Почему не тратила деньги? — спросил он сразу, без предисловий, садясь на лавку. — Я же каждый месяц… На сберкнижке должны быть сотни тысяч.
Мать, не глядя на него, разлила по тарелкам суп — простую воду с картошкой и крупой.
— Зачем? Мне хватает. Огород, корова. А там… пусть лежит. Тебе, может, пригодятся.
— Мне? — он фыркнул. — Мама, у меня своя компания. Мне твои копейки…
Он не договорил, поймав ее взгляд. В нем не было обиды. Была усталость.
— Кушай, пока не остыло.
Они ели молча. Звук ложек о фаянс казался оглушительным. Артем пытался представить, как он расскажет в клубе или на совете директоров о своем «обеде в лоне природы». Не выходило. Реальность была слишком плотной, слишком неудобной.
— Федор сказал, ты заболела. Что случилось? Завтра же едем в областную, сделаем полное обследование. У меня есть связи.
— Сердце пошаливает, — отмахнулась она. — Доктор из райцентра приезжал, таблетки выписал. Пройдет. Ты надолго?
Вопрос повис в воздухе. Артем выдержал паузу.
— На несколько дней. Надо все решить.
Мать кивнула, словно поняла все, что он не сказал. Поняла, что «решить» — значит устранить проблему, коей она, видимо, и являлась.
Первый день прошел в тягостном взаимном изучении. Он пытался работать — ноутбук ловил слабый сигнал только у окна, звонки обрывались на полуслове. Мир Ключей не пускал внутрь себя чуждые ритмы. Артем вышел во двор, чтобы осмотреться. К нему, шаркая, подошел сосед Федор, такой же древний и иссохший, как старая яблоня у забора.
— Артемка… Директор, — процедил старик, оценивающе глядя на иномарку. — Мать-то вывозишь?
— Думаю, как лучше устроить, — уклончиво ответил Артем.
— Устроить… — Федор плюнул в бурьян. — Она тут устроена. Кормилица она тут наша, Арина Мироновна. Кому совет, кому травку от хвори, кому просто слово доброе. Вам, городским, невдомек.
Вечером мать, несмотря на его protests, взяла ведро и пошла за водой к колодцу на краю деревни. Артем, стиснув зубы, пошел за ней. Он видел, как тяжело ей давались эти несколько сот метров, как она останавливалась, чтобы перевести дух. Но когда он попытался взять ведро, она мягко, но твердо отвела его руку.
— Не надо, сынок. Я сама. Привыкла.
Он стоял и смотрел, как она, медленно вращая скрипящий ворот, поднимала тяжелое ведро. В этом была какая-то страшная, первобытная правда. Правда ее жизни, которую он так старательно вычеркивал из своей. И впервые за многие годы ему стало стыдно. Не за бедность, а за свое бессилие здесь, в этом мире. Его власть, его деньги, его связи не значили на этой земле ровным счетом ничего. Он не мог даже поднять ведро воды для своей матери, потому что она не позволяла. Потому что это была ее территория, ее крепость, которую она отстаивала до конца.
Ночью он не мог уснуть. Жесткий диван в горнице (мать наотрез отказалась уступить ему свою кровать) ныли спину. За стеной, в горнице, слышалось ее ровное, немного хриплое дыхание. Он встал и подошел к комоду. Под стеклом — фотографии. Он молодой, в школьной форме, с неестественно серьезным лицом. Он с отцом на рыбалке — отец, умерший от сердечного приступа, когда Артему было двадцать, улыбается в усы. И множество снимков его самого, уже взрослого, распечатанных, видимо, с электронных писем или соцсетей, которые она кто-то просила распечатать. Он на фоне офиса, за рулем новой машины, на каком-то курорте. Улыбающийся, успешный, чужой. Эти карточки были ее окном в его мир. Единственной связью.
Наутро он проснулся от стука в дверь. На пороге стояла та самая старуха из-за плетня, Анисья.
— Арина, прости, Христа ради, внучка-то разболелась, температура, кашляет… Травки той, что от кашля, не осталось ли?
Мать, кряхтя, полезла на печь, достала заветный сверток из газеты. Разговаривали тихо, будто боялись потревожить его, важного гостя. Артем наблюдал из-за угла. Видел, как Анисья, получив травы, сунула в руку матери пару смятых купюр. Мать отказывалась, но старуха настояла: «Бери, Арин, тебе нужнее. Сынок-то, поди, наездом». Мать опустила деньги в карман фартука, и в ее глазах мелькнуло что-то тяжелое, горькое. Гордость? Стыд? Артем не понял.
Он решил действовать. Вытащил из машины дорогущую продуктовую корзину, купленную в столичном гастрономе, — сыры, колбасы, фрукты, вино. Поставил на стол.
— Это тебе, мама. Надо питаться нормально.
Она развернула золотистую упаковку, потрогала персики, гладкие, как пластик, и покачала головой.
— Спасибо, сынок. Добрый. Только это все… ненастоящее. Пахнет химией. Я лучше со своей картошкой.
Он взорвался. Все напряжение последних дней выплеснулось наружу.
— Какую картошку?! Ты живешь в нищете, в разрухе! Я предлагаю тебе нормальную жизнь, лечение, комфорт! А ты цепляешься за эту развалюху, за эту… эту грязь! Ты что, хочешь умереть здесь одна, как старая собака?!
Он кричал, а она смотрела на него все тем же спокойным, проницательным взглядом. Когда он замолчал, выдохшись, она подошла к печке, сняла с гвоздя засаленную тетрадку в картонной обложке.
— Это я для тебя писала, — тихо сказала она. — Думала, когда-нибудь отдам. Может, теперь время.
Он взял тетрадь. Это были не дневники, а что-то вроде хозяйственных записей, перемешанных с мыслями. Кривой, старушечий почерк. Он стал читать наугад.
*«12 мая. Прилетели стрижи. Значит, тепло окончательно. Посадила огурцы. Артему сегодня исполнилось 40 лет. Позвонил утром, голос веселый. Говорит, большой контракт подписал. Слава Богу».*
*«3 октября. Первый заморозок. Убрала свеклу. Федор помог. Болит спина. Перевела на книжку еще пять тысяч — пусть будет у него про запас, вдруг кризис опять».*
*«19 января. Крещение. Мороз под сорок. Вода в ведре замерзла. Получила пенсию. Отложила на зубной протез, но потом передумала — лучше Артему на день рождения отправлю. Ему новый костюм, наверное, нужен».*
*«14 июля. Сильная гроза. Молния ударила в старый тополь, но дом Бог уберег. Очень страшно было одной. Хотела позвонить Артему, но потом вспомнила, что у него сегодня презентация. Не стала беспокоить».*
Страница за страницей. Жизнь, умещенная в несколько строчек о погоде, урожае, и везде — он. Его незримое присутствие. Его дни рождения, его предполагаемые нужды, его покой. Его жизнь была для нее главным событием, ради которого она экономила на протезах, боялась побеспокоить звонком во время грозы, откладывала копейки с пенсии.
Руки у Артема задрожали. Он поднял глаза. Мать сидела напротив, сложив на коленях натруженные, узловатые руки. Ждала.
— Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это все писала?
— Чтобы не забыть, — просто ответила она. — Дни-то длинные, когда одна. А так — будто с тобой разговариваю.
В его горле встал горячий, неуклюжий ком. Все его достижения, его гордыня, его «гештальт» рассыпались в прах перед этой простой тетрадкой. Он был для нее не проблемой, которую нужно решить. Он был смыслом. Единственным и неправильным, уродливым, но — смыслом.
В тот день он молчал. Молча помог ей почистить картошку, молча сходил к колодцу, впервые преодолев ее молчаливое сопротивление — просто взял ведра и пошел. Она не стала противиться. Вечером он сидел на завалинке и смотрел, как солнце садится за лесом, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Никаких огней, кроме редких окон, никаких звуков, кроме вечернего птичьего гомона да мычания коровы у Федора. И в этой тишине, непривычной, почти звенящей, он начал слышать что-то другое. Не отсутствие, а наполненность. Медленный, древний ритм этой земли.
На третий день он пошел с ней в лес за грибами. Она двигалась медленно, но знала каждую кочку, каждый куст. Показывала ему, где искать рыжики, как отличить сыроежку от поганки. Он, в своих городских ботинках, скользил и спотыкался, чувствуя себя беспомощным ребенком. И она, видя это, не торопила и не журила, а просто ждала.
— Вот тут, — сказала она, останавливаясь на опушке, — твой отец тебе первую удочку смастерил. Помнишь?
Он не помнил. Но кивнул.
— И тут ты, когда в институт поступил, сказал, что больше сюда не вернешься. Что отсюда только в одну сторону — вперед.
Он помнил это. Помнил пылкость, с которой отрекался от «этой дыры».
— Я не хотел тебя обидеть, мама.
— Знаю, — она потрогала кору старой березы. — Ты вперед шел. Это правильно. Только я-то всегда здесь оставалась. Корни тут.
Он вдруг понял простую, страшную вещь. Он считал, что приехал спасать ее. Выдергивать из этого болота. А на самом деле, это она, все эти годы, спасала его. Была тем самым якорем, той точкой отсчета, от которой он так яростно отталкивался, но которая, как оказалось, все это время держала его на плаву. Ее тихая, непритязательная любовь была тем фундаментом, на котором он выстроил свою хрупкую империю успеха. И этот фундамент мог рухнуть в любой момент, если его не поддержать.
Вечером третьего дня Федор принес весточку — разболелась Любка, деревенская девица, недавно родившая. Температура, грудь болит, до райцентра не доехать — мост размыло после дождей. Мать засуетилась, стала собирать свою сумку-аптечку: травы, мази домашнего приготовления.
— Я отвезу, — неожиданно для себя сказал Артем. — На машине по проселку проеду, быстрее будет.
Мать посмотрела на него с удивлением, потом кивнула. Он помог Любке с ребенком устроиться на заднем сиденье своего безупречного «Мерседеса». Мать села рядом. Они ехали по ухабам, машина скрипела всеми стыками, но Артем вел ее сосредоточенно, осторожно. В соседней деревне они нашли фельдшера. Пока тот осматривал женщину, Артем стоял на улице, курил и смотрел на темнеющее небо. Мать вышла к нему.
— Спасибо, сынок.
— Пустяки, — буркнул он.
— Не пустяки. Ты здесь. Это главное.
На обратном пути она заснула на пассажирском сиденье, как ребенок, утомленная дорогой и переживаниями. Он смотрел на ее профиль, освещенный светом приборной панели. Хрупкий, старый, несгибаемый. И он понял, что не сможет увезти ее. Не сможет посадить в стерильную квартиру, лишить ее этого неба, этого леса, этих людей, которые в ней нуждаются и которым она нужна. Это было бы убийством.
Но он понял и другое. Он не может и оставить ее здесь одну. В ветхой избе, с больным сердцем.
Четвертый день он потратил на звонки. Не по работе. Он нашел подрядчика в райцентре, старого знакомого своего отца. Обсудил материалы, сроки, цену. Потом сел с матерью за стол.
— Мама, я не буду тебя уговаривать уезжать. Но я не могу оставить тебя тут в такой разрухе. Дай мне сделать это. Дай мне починить дом. Крышу, окна, печь. Провести нормальное отопление, воду, может, даже генератор поставить. Чтобы ты жила в тепле и удобстве. Здесь. На своей земле.
Она долго молчала, глядя на его взволнованное лицо.
— Это очень дорого, Артемушка. Твои деньги…
— Это не деньги, мама. Это долг. Мой долг. Перед тобой. Перед отцом. Перед этим домом. Позволь мне его выплатить.
В ее глазах впервые за все время блеснули слезы. Она не заплакала, просто глаза стали влажными, яркими.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Только… не очень шикарно. Чтобы людям не совестно было заходить.
Он рассмеялся, и это был первый искренний, легкий смех за все эти дни.
— Договорились.
Он задержался еще на неделю. Пока приехали первые рабочие, пока начали снимать старую, прогнившую кровлю. Он сам, в старых отцовских штанах и куртке, найденных на чердаке, помогал расчищать двор, таскал доски. Его руки, привыкшие к клавиатуре и рулевому колесу, покрылись мозолями. Он научился колоть дрова (неумело, но уже без риска отрубить себе ногу), доить корову (Федор хохотал до слез, глядя на первые его попытки), печь в печке картошку.
Мать смотрела на это его новое, непривычное «хозяйствование» с тихой улыбкой. Они почти не говорили о прошлом, о том, что было за эти четырнадцать лет. Говорили о делах насущных: куда поставить новую печь, какого цвета обои выбрать в горницу, не срубить ли ту старую, полузасохшую яблоню.
В последнее утро, перед отъездом, он вышел на крыльцо. Воздух был чист и прозрачен. Со стороны леса доносился стук топора — уже его рабочих. Дом, еще не отремонтированный, но уже окруженный лесами, казался, простирался к небу. В нем снова билась жизнь.
Мать вышла проводить. Она выглядела немного живее, может, от суеты, а может, от чего-то еще.
— Ты уж по работе не забывайся, — сказала она, поправляя ему воротник куртки. — Звони когда сможешь.
— Буду звонить, мама. Часто. И приеду скоро, проверять работу этих лоботрясов.
Она кивнула, гладя его по руке своей шершавой, теплой ладонью.
— Поезжай с Богом, сынок.
Он сел в машину, завел двигатель. В зеркале заднего вида она стояла на крыльце, маленькая и несгибаемая, как тот самый старый клен у забора. Он не помахал рукой. Просто медленно тронулся по улице, увязая колесами в знакомой уже грязи.
Дорога на Москву показалась ему другой. Не линией бегства, а связующей нитью. У него в кармане лежала та самая тетрадь. И чувство, которое он увозил с собой, было не чувством закрытого гештальта. Это было чувство обретенного фундамента. Он вез не решенную проблему. Он вез частицу этого долгого, тихого дня, который теперь всегда будет с ним. Частицу ее молчаливого стояния у колодца, запаха печного дыма и шума леса за околицей.
Он не знал, как часто теперь сможет приезжать. Но знал, что будет. Потому что в селе Ключи, в старом доме у леса, осталась не просто его мать. Осталась часть его самого, та самая, которую он так долго и так безуспешно пытался оставить позади. И теперь, наконец, он обернулся, чтобы поднять ее.