На каждой второй консультации всплывает один и тот же персонаж.
Ему восемь, девять, иногда двенадцать. Он отлично знает, как утешать маму после её очередного «я больше так не могу». Он умеет вовремя замолчать, когда в громко хлопает входная дверь, — значит, отец вернулся и настроение в доме опять пошатнётся. Он понимает, когда лучше «не трогать папу», когда «не расстраивать маму» и когда не говорить никому правду, потому что правда снова всё сломает.
Этот ребёнок выглядит очень удобным. Он «понимающий», «чуткий», «зрелый не по годам». В школе с ним проблем нет: учителя ставят его в пример, бабушки умиляются, знакомые говорят: «Вот бы мне такого ребёнка».
Но только один человек почему‑то не в восторге — сам ребёнок. Если присмотреться, у него под глазами синие круги, а в плечах — постоянное напряжение. В 9 лет он уже знает, что мир держится на нём, маленьком. И что если он вдруг перестанет быть удобным и понимающим, случится катастрофа.
Обычно это начинается с фразы взрослого: «Ты у меня такой мудрый». В устах родителя это звучит как комплимент. Но в реальной жизнь это приговор. Потому что «мудрый» здесь означает одно: «Мне не надо быть взрослым, ты всё сам поймёшь, сам выдержишь, сам разрулишь».
Это удобный союз: взрослый получает бесплатного психотерапевта, ребёнок — иллюзию значимости. Ни один из них при этом не живёт своей жизнью.
У ребёнка‑психотерапевта нет права злиться. Если он злится, мама обижается: «Я для тебя всё, а ты…» Отец раздражается: «Сначала вырастешь — тогда и рот откроешь». Любая эмоция ребёнка, которая требует от взрослых действия, вызывает в них панику.
Поэтому он учится не чувствовать. Точнее, чувствовать только одно: ответственность. За мамину усталость, за папин характер, за семейный бюджет, за младших сиблингов, за то, чтоб соседи «не слышали», за то, чтоб «никто не узнал, что у нас происходит».
Человек, выросший в такой системе, в 33-35 очень хорошо понимает чужую боль. Настолько хорошо, что вокруг него обычно собирается очередь: друзья, партнёры, коллеги, случайные знакомые в аэропорту — все почему‑то именно ему рассказывают свои истории. Он умеет слушать, не осуждать, попадать в точку одной фразой. Он блестяще отыгрывает роль взрослого. Только дома, за закрытыми дверьми, становится ясно, что взрослого по‑прежнему нет.
Внутри сидит тот же 9-летний ребёнок, который так и не получил права на детство. Он не понимает, чего хочет сам. Он не умеет просить о помощи — но всю жизнь её предоставляет. Он стыдится своего гнева, своей усталости, своих провалов. Он не злится на родителей — ведь он «всё понимает». Он злится на себя, потому что «опять не справился» и «опять кого‑то подвёл». Это тот же старый сценарий: если дома плохо — виноват я; если семья развалилась — тоже я; если партнёр ушёл — я не дожал, я не спас.
Самое жестокое в этом сюжете то, что "ребёнок‑психотерапевт" часто во взрослой жизни выбирает себе такого партнёра, чьи раны нужно залечивать. Для него это единственная знакомая форма близости. Любовь, в его внутренней карте, — это когда тебе плохо, а я спасаю. Нормальная, тихая, взаимная близость кажется ему скучной, подозрительной или даже опасной: вдруг там обнаружится, что меня можно любить не за «полезность», а просто так? А это уже территория, к которой его никто не готовил.
Иногда на консультации такой человек садится напротив и начинает с фразы: «Я всё понимаю, но не работает». Он знает теорию, читает книги, может процитировать любую модную статью про созависимость, границы и травму привязанности. Он умён, собран, внешне вполне успешен. И в какой‑то момент становится ясно: передо мной сидит не Взрослый, а тот самый "Ребёнок‑психотерапевт", которому наконец‑то можно не держать лицо.
И тогда задача не в том, чтобы дать ему ещё одну концепцию. Задача — вернуть право быть маленьким, хотя б на час. А заодно — мягко, но честно поставить вопрос: когда именно ты собираешься стать взрослым не по чужой нужде, а по своему выбору?
В истории, из которой выросла моя книга "Я - ПАПА. Путь отца: искусство быть рядом" , но это решение не было красивым. Там не было светлого инсайта под музыку и фейерверки. Там было много злости, трусости, попыток снова сбежать в привычную роль спасателя. Стать отцом — в прямом и переносном смысле — оказалось гораздо менее романтично, чем рисует это вся сладкая мистика вокруг «осознанного родительства». В реальности это про то, чтобы перестать использовать детей и партнёра как повод для собственной бессильной доброты и честно признать: «Я был маленьким, когда должен был быть взрослым».
Ребёнок‑психотерапевт внутри нас не исчезает сам. Он умеет тихо подстраиваться под любые практики, любые техники, любые курсы. Он с готовностью становится «идеальным клиентом» — тем, кто всё выполняет, не возражает, пишет красивые отчёты и благодарственные отзывы. Но взрослеть за нас он не может. Рано или поздно приходится решать: я продолжаю быть удобным свидетелем чужой жизни или становлюсь автором своей. И это решение не про чувство, а про действие. Про конкретные разговоры, поступки, выборы, которые имеют цену — и для нас, и для тех, кто рядом.
Книга, из которой выросло это эссе, написана не для того, чтобы кому‑то стало легче.
Она написана для тех, кто устал быть в семье психотерапевтом, спасателем, вечным старшим и хочет наконец занять единственное место, где ему по‑настоящему положено быть взрослым — своё.
Если вы читаете этот текст и узнаёте в нём себя, возможно, настало время не только понимать, но и выдерживать собственную историю?