— Ты мне ещё скажи, что навоз будешь вилами кидать, дипломированный специалист! Ты скажи, скажи, не стесняйся! Я ж для этого горбатилась двадцать лет, чтобы ты хвосты коровам крутил?
Голос Нины Ивановны сорвался на визг, перекрывая даже шум закипающего чайника. Она швырнула кухонное полотенце на стол, и оно, сбив сахарницу, грузно осело в лужице пролитого чая. Сахар рассыпался белым песком, хрустнул под локтями, но никто даже не дёрнулся его убирать.
Алексей сидел напротив, спокойный, как танк. Или как трактор — тот самый, новый «Кировец», о котором он битый час талдычил матери. Сидел, крутил в руках чайную ложечку и смотрел не на мать, а в окно, где разгорался июльский закат.
— Мам, ну чего ты кричишь? — тихо спросил он. — Какой навоз? Я же объясняю: агрономия, новые технологии. Пасеку дедову подниму. Там сейчас знаешь какой спрос на эко-мёд?
— Эко-шмеко! — передразнила Нина Ивановна, хватаясь за сердце. — У людей дети как дети. Вон у Людки Петровой Витенька — начальник отдела! В банке! В белой рубашечке, кондиционер дует, секретарша кофе носит. Квартиру в ипотеку взял — трёхкомнатную! А ты? «Мама, я остаюсь». Позорище-то какое...
Она грузно опустилась на табурет, закрыв лицо руками. Ей было физически больно. Больно от рухнувших надежд, от бессонных ночей, когда она, вдова, экономила на лишнем куске колбасы, чтобы Лёшка в городе ни в чём не нуждался. Она ведь как мечтала? Приедет сын, заберёт её потом к себе, будет она гулять с внуками по асфальтированным дорожкам в парке, а соседки от зависти позеленеют.
А теперь что?
В дверях кухни, переминаясь с ноги на ногу, стоял отец, Василий Игнатьевич. Он вообще-то отчимом Лёшке был, но воспитывал с пяти лет как родного. Хотел что-то вставить, кашлянул в кулак, но Нина Ивановна зыркнула на него так, что слова застряли в горле.
— Ты ему хоть скажи! — рявкнула она на мужа. — Что он жизнь свою в унитаз спускает!
— Ну... Нин... — Василий почесал затылок. — Дело-то, оно, может, и неплохое. Пасека стоит, гниёт. А пчёлы — они порядок любят.
— Тьфу на вас обоих! — Нина Ивановна вскочила. — Сговорились! Но я этого так не оставлю. Не дам парню пропасть!
Главная беда была даже не в тракторах. Главная беда носила имя Катя.
Катька Смирнова, фельдшер местный. Обычная, как три копейки. Ну, симпатичная, ладно, тут не поспоришь: коса русая, глаза большие, смешливые. Но ведь ни роду, ни племени, ни амбиций! Живёт с бабкой, бегает по участку с чемоданчиком, давление старухам меряет. И вот это — партия для её Лёши? Для инженера с красным дипломом?
Нина Ивановна как представила: вот они женятся, нарожают детей, и всё. Грязь непролазная весной, огород летом, печка зимой. Ни театров тебе, ни ресторанов. Тупик.
Неделя прошла в состоянии холодной войны. Алексей, не обращая внимания на материнские демарши, с утра уходил на старую пасеку. К обеду возвращался пахнущий дымком, старым деревом и почему-то мятой. Глаза у него горели каким-то ненормальным, пугающим Нину Ивановну счастьем.
— Мам, ты посмотри, рамки ещё крепкие! — пытался он показать ей находку. — Дед на совесть делал. Я только летки почистил, ловушки поставил...
— Убери, — цедила она, не глядя. — Вонь одна.
Вечерами к калитке подходила Катя. Она не заходила в дом, стеснялась, видимо, чувствовала, что будущая свекровь её, мягко говоря, недолюбливает. Они стояли с Алексеем у забора, о чём-то шептались, смеялись. Нина Ивановна подглядывала через тюль, и сердце её сжималось от злой ревности.
«Окрутила, — думала она, глядя, как Катя поправляет Лёшке воротник рубашки. — Привязала. Конечно, где она ещё такого жениха найдёт? Городского, образованного. Вцепилась мёртвой хваткой».
Особенно невыносимо стало, когда к соседке, Людмиле Петровой, пришла радость. Людка бегала по деревне, как ошпаренная, с телефоном в руке и всем встречным-поперечным докладывала:
— Витенька едет! В отпуск! На машине новой, иномарка, название и не выговоришь! Говорит, устал от совещаний, хочет родного воздуха глотнуть. Ох, на стол надо собирать, пироги печь!
Нина Ивановна, услышав это у автолавки, чуть корзинку не выронила. Вот оно. Наглядное пособие. Сейчас приедет Витя — успешный, богатый, лощёный. И Лёшка увидит. Увидит, что он теряет. Сравнит себя, пропахшего дымарём, и Витьку в дорогих часах.
Это был шанс.
— Слышь, Лёш, — сказала она вечером, стараясь говорить безразлично, накладывая сыну картошку. — Завтра Витя Петров приезжает. Сходи, пообщайся. Друзья всё-таки детские. Посмотришь, как люди живут.
Алексей улыбнулся, отламывая ломоть хлеба:
— Схожу, конечно. Сто лет не виделись. Интересно, как он там.
Суббота выдалась жаркой, душной. Перед грозой мухи кусались, как бешеные, а воздух стоял плотный, хоть ножом режь.
Около полудня к дому Петровых подкатил чёрный, блестящий на солнце хищник. Машина была огромная, низкая, явно не для деревенских ухабов — бампер в пыли, на боку царапина от веток.
Нина Ивановна, будто случайно полющая грядку у самого забора, вытянула шею.
Из машины вышел Витя.
Первое, что бросилось в глаза, — он был в костюме. В жару плюс тридцать. Пиджак снял и бросил на сиденье, но белая рубашка уже прилипла к спине. Он вышел, потянулся, и Нина Ивановна охнула про себя.
Где тот румяный бутуз, которым Витька был в школе? Перед домом стоял сутулый, какой-то серый человек. Живот навис над ремнём, лицо одутловатое, под глазами — тёмные круги, будто фингалы. Волосы поредели, на макушке просвечивала лысина.
— Витенька! Сынок! — Людка выкатилась из дома, запричитала, кинулась обнимать.
Витя поморщился, как от зубной боли, вяло чмокнул мать в щёку и тут же прижал к уху телефон:
— Алло! Да, я на месте. Нет, сеть ловит. Да, отчёт отправлю через час. Игорь Сергеевич, ну выходной же... Понял. Сделаю.
Нина Ивановна прикусила губу. Что-то картинка не складывалась. Но она отогнала сомнения: ну устал человек, работает много, зато деньги лопатой гребёт.
Вечером устроили посиделки. Людмила Петровна, сияющая, как медный таз, зазвала соседей. Стол накрыли в саду, под яблонями. Самогон, огурчики, сало, картошка с укропом — всё как полагается.
Пришли и Алексей с Катей. Лёша — в простой льняной рубахе, загорелый до черноты, плечи развернул, улыбка во весь рот. Катя рядом — в лёгком сарафане, без косметики, но кожа светится, как наливное яблочко. Она держала Алексея под руку и смотрела на него так, что даже слепому стало бы завидно.
А Витя сидел во главе стола и пил. Пил не смакуя, а как лекарство — залпом, морщась и тут же запивая водой.
— Ну, рассказывай, Витёк! — подначивал кто-то из мужиков. — Как там Москва? Златоглавая?
Витя криво усмехнулся, налил себе ещё. Руки у него дрожали. Мелкая такая, противная дрожь.
— Москва стоит, — хрипло сказал он. — Что ей сделается? Соки жмёт, а так стоит.
— Машина-то — зверь! — восхищалась Людмила, подкладывая сыну холодец. — Дорогущая, поди?
— В кредит, мам, — буркнул Витя, не глядя на неё. — Ещё три года платить. По полтиннику в месяц.
За столом повисла неловкая пауза. Нина Ивановна насторожилась.
— А жена как? Настя? Чего не приехала? — спросила она, чтобы разрядить обстановку. Уж очень ей хотелось услышать про столичную невестку.
Витя вдруг стукнул стопкой по столу. Резко так, что огурец подпрыгнул на тарелке.
— Нет больше Насти, тёть Нин. Всё. Финита ля комедия.
— Как так? — ахнула Людмила.
— А так. Ушла. Квартиру делим. Она адвокатов наняла, хотят половину оттяпать, а ипотека-то на мне! — Он вдруг засмеялся, и смех этот был похож на кашель. — Я, говорит, Витя, с тобой как в склепе живу. Ты, говорит, не муж, ты банкомат с функцией депрессии.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как жужжит комар над ухом.
Алексей наклонился к другу, положил широкую ладонь ему на плечо:
— Вить, ты это... не кипятись. Давай выйдем, подышим?
Они вышли за калитку. Нина Ивановна, будто ей срочно понадобилось проверить, закрыт ли сарай, прокралась следом и встала за кустом сирени. Стыдно подслушивать, конечно, но материнское сердце не на месте.
Витя сидел на бревне, обхватив голову руками. Плечи его тряслись.
— Лех, я так не могу больше, — голос у «успешного банкира» срывался на всхлип. — Я спать не могу. Только на таблетках. Глаза закрою — цифры, отчёты, ор начальника. Сердце колотится, будто выпрыгнуть хочет. Вчера в пробке стоял два часа, думал — сдохну прямо там. Воздуха нет, стены эти бетонные давят...
— Бросай ты это, — спокойно сказал Алексей.
— Куда бросать?! — взвился Витя. — Долги! Ипотека, автокредит, алименты теперь ещё будут, наверное... Я в колесе, Лёх. Я белка, только сдохшая уже. Я на тебя смотрю — ты живой. У тебя глаза есть. А у меня вместо глаз — мониторы.
Нина Ивановна стояла ни жива ни мертва. Она смотрела в щёлочку между ветками. Видела своего сына — крепкого, спокойного, уверенного. И видела Витю — дёрганого, с серым, нездоровым лицом, загнанного в угол этой самой «красивой жизнью».
Тут из калитки вышла Катя. Тихо подошла, не вмешиваясь в разговор, просто села рядом с Витей на бревно. Взяла его запястье, нащупала пульс.
— Вить, — мягко сказала она. — У тебя тахикардия жуткая. И кожа влажная, холодная. Ты когда сердце проверял?
— Никогда, — буркнул он.
— Так нельзя. Давай я тебе сейчас сбор заварю, у меня с собой есть, успокаивающий. И посидишь тихонько. А завтра зайди ко мне в пункт, я кардиограмму сниму. Не нравится мне твоя одышка.
Витя поднял на неё глаза. В них стояли слёзы.
— Спасибо, Кать. Ты... ты человеческая какая-то. Настя бы сейчас орала, что я нытик и неудачник.
Нина Ивановна отпрянула от куста. В груди у неё что-то перевернулось. Тяжело так, со скрипом, но встало на место.
Она вспомнила, как Лёшка вчера смеялся, рассказывая про пчёл. Вспомнила, как Катя осторожно, с уважением, поправляла подушку Василию Игнатьевичу, когда у того радикулит прихватило. Вспомнила свои одинокие вечера в пустом доме, когда Лёшка учился, и как ей хотелось простого человеческого тепла, а не "статуса".
Стыд обжёг щёки. Не за сына стыд — за себя. За свою слепоту. Она ведь собственными руками толкала парня в эту мясорубку, где из людей делают фарш, приправленный деньгами и антидепрессантами.
«В люди выбиться», — эхом отдалось в голове. А кто тут человек-то?
Нина Ивановна вернулась к столу. Людмила Петровна сидела притихшая, вытирая углом платка глаза — видимо, тоже что-то поняла или почувствовала.
Через десять минут вернулись парни и Катя. Витя выглядел чуть спокойнее, Катя дала ему выпить какой-то пахучий отвар из своей кружки.
Нина Ивановна встала. Ноги были ватными, но она заставила себя подойти к сыну. Посмотрела на Катю. Впервые посмотрела на неё не как на «препятствие», а как на женщину, которая любит её сына. И которую, кажется, есть за что уважать.
— Катерина, — голос Нины Ивановны дрогнул, но она справилась. — Ты это... пирог с капустой будешь? Я утром пекла. Лёшка говорил, ты любишь.
Катя замерла, глаза распахнулись от удивления. Алексей перестал жевать, уставился на мать.
— Буду, Нина Ивановна, — тихо ответила Катя и робко улыбнулась. — Спасибо.
— Ну и славно, — Нина Ивановна суетливо подвинула тарелку. — Ешьте. Вам силы нужны. Пасека — дело такое... хлопотное. Там одному не справиться.
Она села на своё место и выдохнула. Посмотрела на соседку, которая грустно гладила по руке своего успешного, но глубоко несчастного сына.
— Люд, — сказала Нина Ивановна громко, чтобы все слышали. — А мёд-то у нас в этом году будет знатный. Лёшка говорит — липовый. Самый полезный. Ты заходи, мы вам с Витей баночку выделим. Нервы лечить.
Алексей под столом нашёл руку Кати и крепко сжал её. Он посмотрел на мать с такой благодарностью, что у Нины Ивановны защипало в глазах.
Вечер опускался на деревню. Где-то далеко тарахтел трактор, мычали коровы, возвращаясь с пастбища. И в этом шуме было больше жизни, чем во всех огнях большого города, вместе взятых.
— Да, — пробормотала Нина Ивановна себе под нос, накладывая салат мужу. — Где родился, там и пригодился. Умные люди пословицу придумали. Не дураки были.
Василий Игнатьевич, услышав это, только хмыкнул в усы и довольно подмигнул Лёшке. Мир в доме был восстановлен. И кажется, теперь — надолго.