Дождь стучал по подоконнику квартиры Андрея и Лены ровно так, как стучала в его висках нарастающая головная боль.
Мужчина посмотрел на экран телефона, где высветилось имя «Мама». Пятый раз за три месяца.
Нет, в этом месяце уже второй. Или третий? Он уже сбился со счета, и эта потеря контроля над простым отсчетом раздражала.
— Опять? — из кухни донесся спокойный, ровный голос Лены, как простая констатация факта, от которой стало еще горше.
— Да, — коротко бросил Андрей, отводя глаза от телефона.
— Не бери. Напиши, что на работе и сильно занят.
— Она знает, что я в смену с девяти.
Телефон умолк, а через секунду заверещал вновь. Так звонит только тот, кто уверен, что его долг — быть услышанным.
Андрей, не выдержав, взял трубку. Молчание с другой стороны было красноречивее крика.
— Алло, мам.
— Андрюша… — голос Анны Степановны был сдавленным, знакомым до тошноты. — Прости, сынок, что отрываю…
— Что случилось? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Да вот… Беда у меня. Стиральная машинка… Опять течет. Наверное, надо помпу менять. Я звонила мастеру, он сказал… пять тысяч. А у меня… Ты же знаешь, пенсия маленькая, на лекарства уходит… — она говорила быстро, путаясь, и Андрей мысленно заканчивал за нее фразы.
Он знал этот текст почти наизусть. Менялись только названия бытовых приборов: то холодильник «застучал», то в телевизоре «полосы пошли», то нужно было срочно оплатить какой-то немыслимый «взнос», чтобы не отключили электричество.
— Мам, — он прервал ее, чувствуя, как по спине побежали мурашки от бессильной ярости. — У тебя же в прошлый вторник были деньги. Я сам привозил. Ты говорила, на продукты и на таблетки от давления.
На том конце послышался глубокий вздох, что микрофон захрипел.
— Андрюша, жизнь дорожает… Курицу купила, хорошую, Мишенька заходил, такой худой, голодный… Накормила его. А он… он без работы сейчас, сложно ему…
Вот он, корень проблемы. Вечная «карусель», как назвал это про себя Андрей. Деньги крутились по замкнутому кругу: из его рук в руки матери, из рук матери — в карман Мишеньки, а оттуда — в ближайший ларёк с дешевым портвейном.
И Анна Степановна стояла в центре этой карусели, закрывая глаза от восторга, когда «милый мальчик» навещает ее, и, рыдая от страха и беспомощности, когда он исчезает в своем привычном тумане.
— Он опять просил на «продукты»? — спросил Андрей ледяным тоном.
— Да что ты, сынок, какой спрос с него? Он же слабый, характер у него не такой, как у тебя. Ты — крепкий, самостоятельный. А он… душа у него ранимая. Ему поддержка нужна. И пьет он просто… с горя, от безысходности.
Андрей посмотрел в окно. Дождь усиливался. Он представил, как его мать, маленькая, сухонькая, сидит в своей хрущевке с ревущей трубкой у уха и верит в эту чушь.
Верит, что младшенький сын, сорокалетний «мальчик», пьет по причине тонкости душевной организации.
Верит, что старший, который с шестнадцати лет подрабатывал грузчиком, чтобы в доме было что есть, который вытянул кредит на ее операцию, который не спал ночами, ремонтируя эту самую проклятую квартиру, — он просто «крепкий».
— Мама, у меня нет пяти тысяч, — сказал он тихо. — У нас ипотека. У Лены на работе сократили премию. Нам самим до зарплаты придется считать каждый рубль.
Наступила пауза. Затем раздался тихий, жалобный плач.
— Как же так… А машинка? Белье не постирать… Я же завтра хотела…
— Пусть Миша починит или деньги даст. Он твой любимый сын, пусть и помогает.
— Да как он даст, если у него ничего нет! Ты же не знаешь его жизнь, ты его осуждаешь! — в голосе Анны Степановны вдруг вспыхнули знакомые нотки обиды и защиты. — Ты всегда его ревновал! С детства! Не мог простить, что я ему больше внимания уделяла, он же младший, болезненный был…
Андрей закрыл глаза. Картинки всплывали сами: он, семиклассник, сам себе гладит рубашку к школе.
Мишенька, укутанный в мамин платок, пьет горячий чай с малиной и смотрит мультики, потому что у него «горлышко красненькое».
Он, студент, сдает кровь за деньги, чтобы купить материалы для диплома, и Миша, которому купили новый телефон, потому что «он должен общаться со сверстниками, а то комплексовать будет». Бесконечная, изматывающая несправедливость.
— Мам, я не ревновал. Мне было обидно, и сейчас обидно. Я не дам тебе денег. В пятый раз не дам. Потому что это не на машинку, а на очередную бутылку для Миши. Я не хочу больше спонсировать его алкоголизм и твое попустительство.
— Как ты смеешь! Да как ты смеешь так про брата! Я тебя прошу! Мать тебя просит! Ты обязан!
— Ничего я не обязан! — сорвался наконец Андрей, вскочив с дивана. — Обязан был отцу, пока он был жив, обязан был тебе помочь встать на ноги после его смерти. Я все это выполнил. Обязан обеспечивать свою семью. Исполняю. Но я не обязан быть дойной коровой для своего брата-алкоголика! Хватит!
Он положил трубку. Рука предательски задрожала. В комнату вошла Лена, села рядом, молча взяла его руку.
Телефон снова зазвонил. Они смотрели на него, пока звонок не оборвался. Потом еще один и еще.
Следом пришло сообщение: «Ты меня в могилу сведёшь. Хороший сын так не делает».
На следующий день было воскресенье. Тишина в телефоне была оглушительной.
Лена предложила съездить к матери, просто приехать, без предупреждения. Андрей долго отнекивался, но к полудню сдался.
Страх, что она и правда сделает что-то с собой — этот древний, вбитый в подкорку рычаг управления — всё еще работал.
Дверь в квартире Анны Степановны открылась не сразу. Когда она увидела Андрея, ее лицо не выразило ни радости, ни злости. Только усталость и пустоту.
— Заходите, — буркнула она и побрела на кухню.
Квартира пахла вчерашними щами, лекарствами и затхлостью. Андрей сел на стул, чувствуя себя чужаком.
Лена, как всегда практичная, пошла проверять стиральную машинку и вернулась через минуту.
— Анна Степановна, машинка сухая. Под ней даже пыли нет. Она не текла?
Анна Степановна не ответила. Она смотрела в стол, водя пальцем по трещинке на клеенке.
— Где Миша? — спросил Андрей.
— Ушел. Вчера вечером. За деньгами, сказал, к одному знакомому… — она безнадежно махнула рукой. — Не вернулся.
— И не вернется. Пока ты не позвонишь и не скажешь, что у тебя есть парочка тысяч от «жадного» Андрея.
— Что же мне делать-то? Бросить его? На улице? Он же пропадет совсем! — мать подняла на него глаза.
— Он уже пропал, мама! — Андрей встал, ему не сиделось. — Ты его не спасаешь. Ты ему оплачиваешь билет в один конец. Каждый раз, давая ему деньги, ты говоришь ему: «Всё в порядке, сынок, пей дальше, мама всегда поможет». Ты убиваешь его своей любовью.
— А что делать? Воспитывать, как твой отец? — вскрикнула она. — Он его ремнем учил, запрещал и кричал! И что? Миша только больше боялся и злился! Ты вырос, как отец, сухой, черствый! А он… он ко мне ластился, он меня любит!
Андрей замер. Давняя детская обида, о которой мать говорила вчера, кольнула с новой силой.
— Я тоже тебя люблю, мама, — выдавил он, и голос предательски дрогнул. — Но моя любовь — это не слезы по телефону и не деньги на выпивку брату. Моя любовь — это отвезти тебя к врачу, починить кран и привезти продуктов. Она тихая. И, видимо, ее не видно.
— Я же совсем одна с ним... сынок...
— Вы не одна, — сказала Лена мягко, садясь рядом с ней. — У вас есть мы. Но мы устали быть спасательным кругом для того, кто не хочет выплывать. Кто просто использует этот круг, чтобы оставаться на дне.
— Что же мне делать? — снова, уже по-детски беспомощно, спросила Анна Степановна.
— Начать говорить «нет», — твердо сказал Андрей. — Ему и себе. Не открывать дверь, когда он пьян. Не давать ни копейки. Предложить реальную помощь — съездить к наркологу, записаться на программу. Но только если он сам захочет. А плакаться мне… перестань. Потому что каждый такой звонок — это нож в меня. Ты выбираешь между нами. И всегда выбираешь его.
Андрей встал и подошел к окну. Дождь кончился. На мокром асфальте отражалась рваная луна.
— Я ухожу, мама. Мы уходим. И я не буду тебе больше звонить первым. Ты знаешь, где мы. Если тебе понадобится настоящая помощь — вызвать врача, съездить на дачу, просто посидеть вечером за чаем — позвони. Но если в трубке снова будет вот это… это нытье и манипуляции — я положу трубку. Даю слово, — он обернулся.
Мать сидела, обхватив голову руками, и тихо-тихо плакала. Супруги переглянулись и, попрощавшись, направились к выходу.
*****
Прошла неделя. Потом еще одна. Телефон молчал. Андрей ловил себя на том, что рефлекторно вздрагивает от каждого звонка..
Поздно вечером, в пятницу, его телефон все же зазвонил. Андрей глубоко вдохнул, приготовившись к худшему.
— Алло?
— Андрюша, — голос матери был тихим, но спокойным. — Привет. Как дела? У Лены все хорошо?
— Да, нормально. А у тебя?
— Да вот… Миша приходил. Просил денег. Я… не дала. Сказала, что могу накормить, постирать ему рубашку. Он обозлился, ушел и хлопнул дверью.
В ее голосе послышалась непроизвольная дрожь, но она справилась, сдержав свои слезы.
— Молодец, — искренне сказал Андрей. — Я знаю, как тебе тяжело.
— Очень, — прошептала она. — Андрюша, а… не мог бы ты завтра заехать? У меня вентиль на батарее подтекает. Я боялась его сама трогать.
Андрей закрыл глаза. Это была не просьба о деньгах на ветер, а прошение о реальной помощи.
— Конечно, мам. Приеду утром. Часов в десять удобно будет?
— Удобно, сынок. Очень удобно. Спасибо.
Он положил трубку и посмотрел на Лену. Она улыбнулась ему печально и понимающе.
Казалось, отношения с матерью стали налаживаться. Однако Анна Степановна долго не продержалась.
Через месяц Андрей случайно узнал, что она всем должна. Мать не занимала только у ленивого. На все возмущения сына она, стиснув зубы, процедила:
— Кто-то должен помогать твоему брату... А у него есть только я... Значит, это моя судьба...
— Тогда забудь про меня, — коротко ответил Андрей и внес номер родственников в черный список.