Тамара Сергеевна сказала это так буднично, будто предложила переложить полотенца на верхнюю полку, чтоб быстрее сохли.
Лена стояла у стола и разглядывала чек из магазина — тот самый длинный, как список грехов в конце жизни. На чеке особенно нагло блестела строка «кофе молотый», потому что кофе покупала Лена, а пила почему-то в основном Тамара Сергеевна, приговаривая, что «всё это ваше баловство, но раз купили — не пропадать же».
Лена медленно подняла глаза. У Тамары Сергеевны было лицо человека, который уже всё решил и теперь просто сообщает миру, как оно будет. В правой руке — кружка с кофе, в левой — телефон, где наверняка уже открыт чат с нотариусом или, на худой конец, с соседкой Верой, которая «всё знает про законы, потому что сын у неё в ЖЭКе работает».
— Ага, — произнесла Лена, потому что в такие моменты умные мысли обычно опаздывают. — Оформлю… на себя… чтобы я не оттяпала. Это вы сейчас как — шутите или сразу предупреждаете?
— Леночка, — Тамара Сергеевна произнесла «Леночка» с той же интонацией, с какой говорят «моя ты бедненькая» без малейшего сочувствия. — Я же не враг. Я мать. Я знаю, как бывает. Сегодня любовь, завтра тарелки летают. А квартира — вещь серьёзная. Квартира должна быть в надёжных руках.
Лена подумала, что «надёжные руки» почему-то всегда хотят держать чужие ключи и чужие документы. Ещё она подумала, что тарелки в их семье пока не летали, но вот чашка в руках Тамары Сергеевны сейчас выглядела как намёк: если что — полетит и не дрогнет.
Саша сидел тут же, на кухне, на табурете, который уже давно поскрипывал так, будто комментировал происходящее вместо людей. Саша ковырял вилкой в контейнере с гречкой — обед из серии «пока ипотека не закончится, мы едим всё, что можно назвать крупой». Он слушал маму и делал вид, что его вообще нет, а вилку водит самостоятельная сила природы.
Лена посмотрела на него и поймала себя на мысли: в браке есть такие моменты, когда муж превращается в декоративное растение. Стоит, молчит, поливается маминым авторитетом, растёт куда-то в сторону, где меньше ответственности.
— Саша, — тихо сказала Лена. — Ты это слышишь?
Саша поднял глаза. Взгляд у него был из тех, что обычно появляются у людей, которых застали между двумя дверями: в одну заходить страшно, из другой уже выталкивают.
— Лена, ну мама просто… — начал он и тут же заткнулся, потому что «мама просто» — это как «я только спросить». Обычно за этим следует много хлопот.
Тамара Сергеевна поставила кружку на стол так уверенно, что ложечка звякнула, как маленький молоточек судьи.
— Я всё продумала, — сказала она. — Мы идём к нотариусу, оформляем договор дарения. Саша переписывает на меня. А ты, Леночка, подпишешь, что не возражаешь. И всем спокойно. Саша мой сын, квартиру я не отдам никому. А тебе, если вы нормальные люди, какая разница?
Лена почувствовала, как у неё внутри что-то шевельнулось. Не истерика, нет. Скорее, то самое спокойное раздражение, которое бывает у человека, когда у него пытаются забрать не только имущество, но и ощущение, что он взрослый.
«Какая разница» — фраза, от которой у женщин обычно появляется очень конкретный интерес к банковским приложениям и кнопке «показать выписку».
— Разница такая, Тамара Сергеевна, — сказала Лена, стараясь держаться ровно. — Ипотеку я тоже «не возражаю» платить? Или тут уже разница есть?
Саша кашлянул. Тамара Сергеевна отмахнулась.
— Ипотека — это ваш семейный вопрос. А квартира — вопрос рода. Саша мужчина, ему нужно обеспечение. Я видела, как женщины делают.
Лена мысленно перечислила, что именно «видела Тамара Сергеевна». Наверняка она видела одну историю в девяносто восьмом году, когда соседка развелась и забрала телевизор. И с тех пор Тамара Сергеевна живёт в уверенности, что все женщины выходят замуж по расписанию: «познакомилась — расписалась — оттяпала».
Лена аккуратно сложила чек, как будто это был официальный документ о войне.
— У меня к вам уточнение, — сказала она. — «Вашу квартиру» — это вы сейчас про какую? Про ту, где мы живём и за которую каждый месяц уходит 39 500 рублей банку? Или про вашу, где у вас ремонт «на недельку» тянется третий месяц?
Тамара Сергеевна прищурилась.
— Про вашу, конечно. Я же говорю: в надёжные руки.
И тут Лена впервые за весь разговор ощутила странную лёгкость. Потому что когда человеку прямо говорят, что он в этой семье — временный сотрудник без соцпакета, становится проще. Уже не надо угадывать, что имели в виду. Всё ясно...
Тамара Сергеевна приехала «на недельку» ещё в ноябре.
Сначала она заехала с чемоданом, который выглядел так, будто в нём не вещи, а запасные двери на случай апокалипсиса. Потом к чемодану добавились пакеты с лекарствами. Потом — коробка с посудой «потому что у вас всё какое-то тонкостенное». Потом — кастрюля, хотя Лена клялась себе, что про кастрюли она в этой жизни уже всё видела.
Официальная легенда звучала так: у Тамары Сергеевны в квартире «трубы». Трубы — это, оказывается, такое понятие, которым можно объяснить любое вторжение в чужое пространство. Трубы. Ремонт. Пыль. Мастера. Соседи сверху затопили. Управляющая компания не берёт трубку. Сын, ты же понимаешь.
Саша понимал. Саша вообще был из тех мужчин, которые в детстве усваивают: если мама сказала «надо», то надо, а если жена сказала «надо», то «потом поговорим».
Лена пыталась быть взрослой и разумной. Ну правда: мама мужа — не чужой человек. Поживёт и уедет. Временно. Как снег в апреле — вроде раздражает, но куда он денется.
Через неделю выяснилось, что «на недельку» — это образ речи. На второй неделе Тамара Сергеевна начала менять порядок в шкафах. На третьей — давать советы, как Лене «правильно» складывать бельё. На четвёртой — приносить с рынка «нормальные продукты, а не ваши эти йогурты». На пятой — задавать вопрос, почему коммуналка такая дорогая, и кто вообще придумал платить за воду, если «мы все и так экономим».
Лена не была конфликтной. Лена была из тех, кто сначала терпит, потом терпит ещё, а потом внезапно перестаёт улыбаться. И вот этот момент — когда улыбка исчезает — обычно страшнее любого скандала.
Лена работала удалённо: тексты, правки, дедлайны, звонки. Дома ей нужен был хотя бы угол тишины. Но тишина с Тамарой Сергеевной не уживалась. Тамара Сергеевна была как радио: даже когда молчит, всё равно ощущение, что сейчас включится и начнёт вещать про то, как «у людей» и как «в нормальных семьях».
Самое неприятное было даже не в словах, а в мелочах.
Например, Тамара Сергеевна мыла посуду так демонстративно, словно делала Лене одолжение на государственном уровне. И обязательно оставляла на столе губку «правильной стороной». Лена однажды взяла губку не так — и получила лекцию о том, что «вот поэтому у вас и бардак в жизни».
Или вот: в ванной появлялись чужие кремы и пузырьки, которые занимали полку так плотно, будто это не ванная, а витрина аптечного киоска. Ленина зубная щётка переезжала всё дальше к краю, пока не оказалась на опасной территории рядом с мылом «для хозяйственных нужд».
Лена думала: это ведь смешно, правда? Взрослые люди меряются полками и губками. Но потом вспоминала, что ипотека — тоже набор бумажек, а из-за них люди годами ходят с лицами, как после плохого сна.
Ипотека у них была на двоих — по сути. По документам — на Саше, потому что у него белая зарплата и банк улыбался ему чуть теплее. Лена же приносила деньги как могла: часть официально, часть как подработки, часть просто «вот, держи, перевела на карту». Они договорились: каждый месяц Лена переводит Саше 20 00020\,00020000 рублей на ипотеку и ещё 10 00010\,00010000 на общие расходы. Саша добавляет остальное, плюс коммуналку, плюс свой кредит за машину, который он почему-то называл «не кредит, а просто рассрочка жизни».
А потом в их жизнь пришла Тамара Сергеевна — и началась новая бухгалтерия.
— Я вот тут посмотрела, — сказала она как-то вечером, когда Лена пыталась дописать текст, а ноутбук стоял на кухне, потому что в комнате Тамара Сергеевна смотрела сериал на громкости «как в клубе». — У вас в приложении банка такие платежи… Странные.
Лена даже не сразу поняла, о чём речь. Потом увидела: Тамара Сергеевна держит Сашин телефон.
— Вы что делаете? — спросила Лена.
— Да я случайно, — без тени смущения ответила Тамара Сергеевна. — Хотела время посмотреть. А там — кредиты, переводы… Я ж мать. Мне надо понимать, как вы живёте. Вдруг вы на дно идёте.
«На дно мы идём каждый месяц первого числа, — подумала Лена. — А пятого немного всплываем. Так и живём».
Саша попытался улыбнуться.
— Мама просто переживает, — сказал он.
Лена посмотрела на мужа и поняла, что он даже не осознаёт, что «мама переживает» уже залезла в их финансовую интимность, как в шкаф с бельём. Без спроса. По-хозяйски.
— Саша, — сказала Лена тогда, тихо, чтобы не сорваться. — Я не против, что твоя мама здесь. Я против, что здесь больше нет моего дома.
Тамара Сергеевна тут же вмешалась:
— Так сделай, чтобы был. Наведи порядок. Женщина должна создавать уют.
Лена мысленно оглядела кухню: сушилка с бельём в углу, потому что батареи греют как хотят; стол, заваленный квитанциями; банка с кофе, купленная Леной; и Тамара Сергеевна, которая сидит на её табуретке как председатель правления.
«Уют, — подумала Лена, — это когда тебя не пытаются выселить из собственной жизни»...
После фразы про «оформлю квартиру на себя» в квартире стало тихо. Не сразу — минут через десять. Потому что сначала Тамара Сергеевна продолжала рассказывать, как «это вообще нормальная практика», как «все так делают», и как «у Саши уже был опыт, он знает».
— Какой опыт? — спросила Лена, хотя уже понимала, что сейчас услышит слово «бывшая».
Саша вздохнул и встал, будто собирался выйти из собственной кухни.
— Лена… Ну… Я тебе не говорил, чтобы не… — он запутался в словах, как в проводах за телевизором. — У меня до тебя была история. Мы жили вместе, не расписаны. Она потом… хотела… ну, ты понимаешь.
Лена не понимала. То есть понимала, конечно: любая женщина в пересказе Тамары Сергеевны автоматически «хотела». Хотела деньги, хотела квартиру, хотела жизнь. Плохая женщина — всё время чего-то хочет. Хорошая женщина — ничего не хочет, только чтобы Саше было хорошо и мама была довольна.
— И что? — спросила Лена. — Она что, оттяпала?
— Да нет, — буркнул Саша. — Не оттяпала. Но нервы…
— Нервы, — повторила Лена. — А теперь вы решили нервы лечить тем, что квартиру переписать на маму.
Тамара Сергеевна подняла брови.
— Леночка, я не понимаю, чего ты так кипятишься. Ты же не собираешься разводиться. Значит, тебе нечего бояться.
Лена любила эту логику. Она была из серии «если ты честный — тебе нечего бояться камеры». Прекрасная логика для тех, кто ставит камеры.
— А вам чего бояться? — спросила Лена. — Если мы не разведёмся, вам тоже нечего бояться. Значит, не надо оформлять.
Тамара Сергеевна открыла рот, закрыла. Потом сказала:
— Молодая ты ещё. Не знаешь, как жизнь поворачивает. Сегодня улыбаешься, завтра остаёшься ни с чем.
Лена подумала: «Ага. И чтобы я точно осталась ни с чем, вы хотите всё оформить на себя. Мудро. Прямо математика семейных ценностей».
Саша попробовал сыграть роль миротворца:
— Давайте спокойно. Мама предлагает просто… страховку.
— Страховка, — кивнула Лена. — Только почему-то страхуют от меня. А я, между прочим, тоже тут живу, тоже плачу, тоже работаю, и вообще-то я не стихийное бедствие.
Тамара Сергеевна вздохнула, как будто Лена — сложный ребёнок.
— Лена, деньги — это не всё. Главное — семья.
Лена смотрела на неё и думала: «Конечно, деньги — не всё. Особенно когда речь о чужих деньгах и чужой квартире»...
На следующий день Лена пошла в МФЦ.
Не потому что она любила очереди и бумажки. А потому что в таких ситуациях либо ты плачешь на кухне, либо идёшь разбираться, что у тебя вообще есть кроме эмоций.
Лена сидела на пластиковом стуле, слушала, как где-то рядом кто-то ругается с женщиной в окошке из-за прописки, и думала, что государство — это такой третий родственник в семье: всегда вмешивается, ничего не понимает, но без него никак.
Она запросила выписку из ЕГРН по квартире. Через пару дней получила: собственник — Саша. Всё. Лена там нигде не значилась.
Формально квартира куплена в браке, значит, имущество совместное. Но вот в бумаге — только одно имя. И Лена внезапно почувствовала себя не женой, а человеком, который снимает угол по дружбе и переводит деньги «по доброте».
По дороге домой она зашла в кофейню, взяла самый обычный американо и села у окна. Ей хотелось думать. В тишине. Без комментариев Тамары Сергеевны.
«В браке, — думала Лена, — самое опасное — это когда ты думаешь, что вы команда, а потом выясняется, что ты просто спонсор и фон для чужого семейного фильма».
Лена написала знакомой — Юле, которая работала юристом. Юля ответила быстро: «Смотри. Переписать квартиру на маму без твоего нотариального согласия они не смогут, если квартира в браке. Но давить будут. И да: лучше фиксируй, сколько платишь. Переводы, квитанции, всё. И подумай про соглашение о разделе или брачный договор. Это не про недоверие. Это про то, чтобы потом не ходить с глазами “я думала, мы семья”».
Лена дочитала и почувствовала, как внутри снова появляется опора. Не уверенность в счастье — нет. А обычная взрослая опора: «я хотя бы понимаю, что делать».
Дома Тамара Сергеевна как раз «наводила порядок» в ящике с документами. Лена увидела на столе их свидетельство о браке и Сашин паспорт.
— Вы серьёзно? — спокойно спросила Лена.
Тамара Сергеевна даже не смутилась.
— Леночка, я просто хотела посмотреть, где у вас что лежит. А то если что случится…
— Если что случится, — перебила Лена, — вы первым делом побежите оформлять квартиру. Я уже поняла.
Саша вышел из комнаты, потягиваясь, будто проснулся в мире, где нет проблем.
— Что опять? — спросил он.
— У тебя мама роется в документах, — сказала Лена. — И хочет переписать твою квартиру на себя.
— Не мою, а… — начал Саша и осёкся, потому что Лена смотрела так, что слово «нашу» у него не получилось бы произнести даже за деньги.
Тамара Сергеевна развела руками:
— Лена, я же не враг. Я просто хочу, чтобы у сына было.
Лена кивнула.
— Тогда пусть у сына будет… жена, — сказала она. — А не охранник по документам...
Мелкие стычки стали ежедневными.
Тамара Сергеевна вставала рано и громко гремела на кухне, будто будила не людей, а совесть. Лена просыпалась, пыталась работать, и каждый раз слышала:
— Леночка, ты бы окно протёрла. А то как в общежитии.
Или:
— Леночка, ты бы в магазин сходила. Саша устал.
Или:
— Леночка, ты бы меньше заказывала доставку. Деньги же не растут.
Лена смотрела на Тамару Сергеевну и думала: «Интересно, а если я буду меньше заказывать доставку, ипотека сама исчезнет? Или может, банк проникнется семейными ценностями и простит нам пару миллионов?»
Саша, как обычно, пытался быть «между». Иногда он говорил маме: «Мам, ну не надо». Но говорил тихо, без веры. А мама отвечала громко, с верой в свою правоту.
Однажды Лена вернулась из магазина с двумя пакетами — тяжёлыми, как её терпение. В пакетах было всё скучное и необходимое: крупы, молоко, овощи, туалетная бумага. Лена поставила пакеты на пол и сказала:
— Саша, я перевела тебе деньги на ипотеку. Как обычно.
Тамара Сергеевна тут же встрепенулась:
— Сколько?
Лена замерла.
— Простите?
— Сколько ты переводишь? — повторила Тамара Сергеевна. — Я просто спрашиваю. Мне же понимать.
Лена посмотрела на Сашу. Он стоял, будто ему очень интересно рассматривать ручку двери.
— Саша, — сказала Лена. — Тебя устраивает, что твоя мама считает мои деньги своим бизнесом?
Саша поморщился.
— Лена, не начинай…
— А я не начинаю. Я уточняю. Потому что, кажется, у нас тут семейный совет директоров, а я — не в списке акционеров.
Тамара Сергеевна поджала губы.
— Вот! — сказала она. — Вот так и бывает. Деньги в голове, любовь на втором месте.
Лена выдохнула.
— Тамара Сергеевна, — сказала она, — любовь у меня на первом месте. Поэтому я пока ещё здесь. А деньги — это не в голове. Деньги — это в банке. И банк, знаете ли, не питается любовью.
Вечером Саша попытался «поговорить».
Он сел рядом с Леной на диван. Тамара Сергеевна в этот момент смотрела телевизор и комментировала громче ведущих, но Саша делал вид, что это фон, как шум дороги.
— Лена, ну ты пойми… Мама боится, что ты меня бросишь, — сказал Саша.
Лена медленно повернулась к нему.
— Саша, — сказала она. — А ты боишься?
Он замялся.
— Ну… жизнь сложная…
— Понятно, — кивнула Лена. — То есть ты тоже не уверен. И поэтому вы хотите переписать квартиру на маму, чтобы если что — я оказалась с чемоданом и моральной травмой.
Саша вздохнул.
— Ты всё утрируешь.
Лена посмотрела на его лицо и поняла: он искренне не видит в этом предательства. Для него мама — это не человек, который вмешивается. Мама — это как погода. Погоду не обвиняют, её переживают.
Только Лена не хотела жить в климате «мама решит»...
Через неделю Тамара Сергеевна принесла папку.
Настоящую, толстую, с кнопкой. Папка выглядела так, будто в ней лежит либо уголовное дело, либо рецепт вечной молодости.
— Вот, — сказала она, поставив папку на стол. — Я подготовила документы. Тут всё. Осталось только подписи поставить. Нотариус знакомый. Всё быстро сделаем.
Лена открыла папку. Там были распечатки, какие-то образцы, выписки, даже список «что взять с собой». Тамара Сергеевна работала основательно — как человек, который привык побеждать не аргументами, а настойчивостью.
Лена листала и чувствовала, как у неё появляется почти профессиональное уважение к этой энергии. Если бы Тамара Сергеевна так же энергично решала свои «трубы», она бы уже жила в дворце.
— Саша, — сказала Лена, не поднимая глаз. — Ты это видел?
— Ну… мама показывала… — пробормотал Саша.
— И что ты решил?
Саша молчал. Тамара Сергеевна ответила за него:
— Он согласен. Он понимает. Мужчина должен думать наперёд.
Лена закрыла папку.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда и я буду думать наперёд.
Тамара Сергеевна улыбнулась, уверенная, что Лена сейчас сдастся.
Лена встала, взяла папку и спокойно отнесла её в прихожую. Положила на тумбочку.
— Можете забрать, — сказала она. — Подписи мои там не будет.
Тамара Сергеевна вспыхнула.
— Это что за характер? — повысила она голос. — Ты что себе позволяешь? Мы тебе дом дали!
Лена повернулась.
— Дом мне не дали, — сказала она. — Дом я оплачиваю. Каждый месяц. Переводами. С квитанциями. Я вам не квартирантка.
— Да кто ты такая вообще… — начала Тамара Сергеевна.
Саша резко сказал:
— Мам!
Лена удивилась. Саша впервые сказал «мам» так, будто это было не слово, а стоп-кран. Но хватило его на секунду.
Тамара Сергеевна быстро взяла себя в руки.
— Ладно, — сказала она. — Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Посмотрим, как ты запоёшь, когда Саша тебя выставит.
Лена услышала эту фразу и вдруг поняла: вот оно. Не квартира даже. Не деньги. А то, что Тамара Сергеевна уже мысленно выставила её, как старую табуретку.
Лена спокойно кивнула.
— Посмотрим, — сказала она. — Только сначала давайте посмотрим, кто кого и куда выставит.
В ту ночь Лена не спала.
Она лежала и слушала, как в соседней комнате Тамара Сергеевна тихо разговаривает по телефону. Слова были неразборчивы, но интонация — знакомая: деловая, уверенная. Интонация человека, который строит планы на чужую жизнь.
Саша спал рядом. Спал крепко, как человек, которого всегда кто-то защитит — мама, обстоятельства, «как-нибудь». Лена смотрела на него и думала: «Любовь — штука хорошая. Но я не хочу быть его слабостью. Я хочу быть его партнёром. А партнёра не сдают в аренду маме».
Утром Лена встала, сделала себе чай и открыла банковское приложение. Посмотрела на последние переводы. Всё было как обычно: ипотека, продукты, коммуналка, какие-то мелочи. И вдруг ей стало смешно.
Она представила, как банк получает их деньги и думает: «Какая милая семья. Мама, сын, невестка. Все стараются. Особенно невестка».
Лена взяла телефон и написала Саше сообщение, хотя он был в соседней комнате: «Саша, сегодня вечером поговорим. Важно».
Потом написала Юле: «Нужно срочно составить соглашение о разделе / брачный договор. И ещё: если начнут давить, что делать прямо сейчас?»
Юля ответила: «Прямо сейчас — перестань переводить деньги на его карту. Плати ипотеку напрямую в банк со своей карты, если есть доступ к реквизитам. И всё фиксируй. А главное — разговор только при свидетелях или письменно, иначе тебя потом сделают истеричкой. И не бойся слова “ультиматум”. Иногда он единственный способ обозначить границы».
Лена прочитала «ультиматум» и подумала: «Вот и дошли мы до взрослой жизни. Где любовь измеряется не только объятиями, но и тем, на кого оформлена кухня»...
Вечером Лена дождалась, пока Тамара Сергеевна уйдёт «к подруге» — как она сказала. Лена не уточняла, к какой именно: к той, которая «всё знает», или к той, которая «всё одобряет».
Саша пришёл с работы усталый и сразу пошёл на кухню, как в безопасное место. Открыл холодильник, заглянул внутрь, будто искал там ответы.
Лена села напротив.
— Саша, — сказала она. — У нас есть проблема. И это не твоя мама. Это ты.
Саша поднял брови.
— Я?
— Да, — кивнула Лена. — Ты позволяешь своей маме решать, кто я в твоей жизни. Сегодня она предлагает переписать квартиру на себя. Завтра она скажет, что мне лучше съехать «на время». И ты будешь молчать.
— Я не буду, — буркнул Саша.
— Ты уже молчишь, — спокойно сказала Лена. — Поэтому слушай, как будет дальше.
Саша напрягся. Лена видела, как он готовится обороняться: «не дави», «мама старенькая», «ты драматизируешь». Но Лена решила не играть в их семейные спектакли.
— Первое, — сказала она. — Я больше не перевожу деньги тебе на карту. Не потому что я жадная. А потому что я не хочу, чтобы твоя мама считала мои переводы своим ресурсом.
Саша открыл рот:
— Лена, ну ты…
— Второе, — продолжила Лена. — Я готова платить свою часть ипотеки. Но напрямую в банк. И коммуналку — пополам. Всё. Никаких «на продукты», если потом меня будут тыкать носом, что я «на их шее».
Саша нахмурился.
— Это что, угроза?
— Это взрослая схема, — сказала Лена. — Когда деньги не превращаются в повод для шантажа.
Саша потер лоб.
— И что ты хочешь?
Лена посмотрела прямо.
— Я хочу, чтобы ты выбрал, — сказала она. — Либо мы семья, и тогда квартира — наша, и никакие переписывания на маму не обсуждаются даже в шутку. Мы идём к нотариусу и оформляем соглашение, что у меня есть доля. Реальная, оформленная. Либо ты живёшь с мамой и её папками. А я ухожу.
Саша побледнел.
— Ты с ума сошла… Из-за бумажек?
Лена усмехнулась.
— Саша, — сказала она, — твоя мама начала войну бумажками. Я просто научилась отвечать на её языке. И да, из-за бумажек люди разводятся чаще, чем из-за измен. Потому что бумажки — это про уважение.
Саша сидел молча. Лена ждала. Внутри у неё было спокойнее, чем она ожидала. Страшно — да. Но не так страшно, как жить в доме, где тебя уже заранее «не оттяпавшей» считают.
— Мама… она не со зла, — наконец сказал Саша.
— А я не со зла хочу долю, — ответила Лена. — Просто хочу, чтобы меня нельзя было выкинуть фразой «съезжай».
Саша тихо сказал:
— Я подумаю.
Лена кивнула.
— Думай быстро, — сказала она. — Потому что я тоже думаю. И я устала думать одна.
Тамара Сергеевна вернулась поздно и сразу почувствовала атмосферу.
Есть такие женщины, которые по воздуху понимают, что кто-то в квартире стал вести себя не как мебель. Тамара Сергеевна прошла на кухню, увидела Лену и Сашу, и улыбнулась слишком сладко.
— Что такие серьёзные? — спросила она. — Как на похоронах.
Лена подумала: «Похороны тут, скорее, у моего терпения». Но вслух сказала:
— Мы поговорили.
Тамара Сергеевна посмотрела на Сашу:
— И что?
Саша попытался изобразить взрослого мужчину.
— Мама, — сказал он, — давай без этих оформлений. Лена против.
Тамара Сергеевна медленно сняла пальто, повесила так аккуратно, будто сейчас повесит ещё и чью-то судьбу.
— Против, — повторила она. — Конечно, против. Я так и знала.
Лена вмешалась:
— Тамара Сергеевна, я против того, чтобы меня заранее считали угрозой. Если вы хотите меня уважать — уважайте. Если нет — хотя бы не лезьте в наши документы.
Тамара Сергеевна рассмеялась.
— Уважение! — сказала она. — Сейчас все такие умные. Я в твоём возрасте…
Лена перебила:
— В моём возрасте вы, возможно, тоже хотели безопасности. Только вы почему-то решили, что ваша безопасность — это моя беспомощность.
Тамара Сергеевна подошла ближе, понизила голос.
— Послушай меня, Ленка, — сказала она. — Ты тут никто. Квартира на Саше. А Саша — мой сын. Я его родила, я его вырастила. И я не дам тебе его разорить.
Лена даже удивилась — как быстро исчезло «Леночка». Значит, «Леночка» у Тамары Сергеевны включается только в режиме давления, а когда давление не работает — включается базовая программа.
Лена повернулась к Саше.
— Ты слышал? — спросила она.
Саша сглотнул.
— Мам, не надо так, — сказал он.
— А как надо? — взвилась Тамара Сергеевна. — Она тебя настраивает! Она тебя от матери отрывает!
Лена устало усмехнулась.
— Тамара Сергеевна, я никого не отрываю. Я просто не хочу жить в квартире, где у меня статус «временно терпимая». Я не против вашей любви к сыну. Я против того, что ваша любовь лезет в мою жизнь сапогами.
Тамара Сергеевна резко развернулась к Саше:
— Саша, скажи ей!
И вот тут случилось то, чего Лена не ожидала.
Саша вдруг выпрямился.
— Мам, — сказал он, — хватит. Это моя жена. И это наш дом. И если ты хочешь жить здесь — ты перестаёшь устраивать эти разговоры. И никаких переписываний. Вообще.
Тамара Сергеевна застыла. Лена смотрела на мужа и думала: «Надо же. Растение заговорило».
— Ах вот как, — тихо сказала Тамара Сергеевна. — Значит, ты выбираешь её.
Саша устало ответил:
— Я выбираю себя. Мне надоело жить между вами.
Тамара Сергеевна улыбнулась — холодно.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда я уезжаю. Но когда она тебя бросит, не приходи.
Лена подумала: «Интересно, у Тамары Сергеевны все сценарии про одно: женщина обязательно бросит. Потому что иначе придётся признать, что проблема может быть не в женщинах».
На следующий день Тамара Сергеевна действительно начала собирать вещи.
Сборы шли шумно, с репликами и паузами, рассчитанными на зрителя. Каждый свитер из чемодана вынимался и встряхивался так, будто это не свитер, а доказательство неблагодарности.
— Я, конечно, не хотела вас стеснять, — говорила она в коридор, хотя Лена была на кухне и не участвовала в спектакле. — Я думала, семья… А оказывается, сейчас семьи нет. Сейчас только бумажки.
Лена в этот момент как раз сортировала квитанции. Смешно, но квитанции действительно были. И они почему-то не исчезали от высоких слов.
Саша ходил по квартире, как человек, который только что выиграл маленькую битву и понял, что война ещё впереди. Он пытался говорить с мамой, предлагал вызвать такси, помочь донести. Тамара Сергеевна отвечала коротко и обиженно, как будто у неё не чемодан, а моральный капитал, который никто не оценил.
Лена не злорадствовала. У неё было чувство не победы, а возвращения кислорода. Как будто в квартире снова стало можно дышать.
Но вместе с воздухом пришла и тревога: сейчас Тамара Сергеевна уедет — и начнётся следующая серия. Потому что такие люди не отпускают контроль просто так. Они отпускают его с распиской, что вернутся.
Через два дня Саша сказал Лене:
— Давай всё-таки оформим соглашение. Чтобы ты была спокойна.
Лена кивнула.
— Не «чтобы я была спокойна», — сказала она. — А чтобы ты наконец стал взрослым. Потому что пока у тебя в голове есть мысль «а вдруг мама права», спокойной не буду не только я. Спокойной не будет наша семья.
Саша не спорил. Он выглядел усталым. Но это была хорошая усталость — усталость человека, который впервые сделал выбор сам, а не по маминой инструкции.
У нотариуса было душно и пахло бумагой — той самой, которая умеет превращать любовь в проценты и доли.
Нотариус — женщина с лицом человека, который видел больше семейных драм, чем любой психолог, — спокойно объяснила им, что можно сделать соглашение о разделе имущества или брачный договор. Саша сидел молча, Лена задавала вопросы.
Лена чувствовала себя странно. С одной стороны — неприятно. Как будто они признают, что доверия мало. С другой — Лена понимала: доверие не отменяет необходимости закрыть дверь на замок. Особенно когда у кого-то в семье есть запасные ключи.
Они оформили соглашение: доля Лены фиксируется, и в случае чего квартира делится честно. Никаких «я думала», никаких «мама сказала».
Когда они вышли на улицу, Саша сказал:
— Прости.
Лена посмотрела на него.
— За что именно? — спросила она.
Саша помолчал.
— За то, что молчал. За то, что позволил. За то, что ты чувствовала себя чужой.
Лена кивнула. Ей хотелось сказать что-то мудрое, но мудрость обычно приходит к людям, у которых ипотека уже выплачена.
— Саша, — сказала она, — я не хочу воевать с твоей мамой. Я хочу жить. Но жить можно только там, где тебя не пытаются «оформить» как временную проблему.
Саша кивнул.
— Я понял.
Лена усмехнулась.
— Посмотрим, — сказала она. — Это у нас семейное слово...
Тамара Сергеевна объявилась через месяц.
Позвонила Саше и сказала:
— Я тут подумала… Я, может, погорячилась.
Лена услышала разговор краем уха и даже не удивилась. «Погорячилась» у Тамары Сергеевны означало «временно отступила, чтобы зайти с другой стороны».
Саша пригласил маму на чай. Лена не стала устраивать драму. Она понимала: запретить общаться — это детский сад. Но она также понимала: их дом теперь должен иметь границы.
Тамара Сергеевна пришла с тортом из магазина — как с символом мира. Торт был красивый, с кремовыми завитушками. Лена подумала: «Сейчас будет сладко. И не только в прямом смысле».
— Леночка, — сказала Тамара Сергеевна, снова включив ласковый режим. — Я вот пришла… поговорить. Я же переживаю. Ты меня пойми.
Лена кивнула.
— Я понимаю, — сказала она. — Вы переживаете за сына. Это нормально.
Тамара Сергеевна оживилась:
— Вот! Спасибо! А то сейчас молодёжь…
Лена подняла руку.
— Только есть одно «но», — спокойно сказала она. — Переживать можно по-разному. Можно поддерживать сына. А можно пытаться поставить его жизнь под свой контроль и выдавить из неё жену. Второй вариант у нас не пройдёт.
Тамара Сергеевна замерла, но улыбку удержала.
— Да кто же выдавливает…
Лена посмотрела ей прямо в глаза.
— Вы, — сказала она. — И я это не забуду. Поэтому давайте так: вы приходите в гости — пожалуйста. Но документы, деньги, ипотека и разговоры про «оттяпала» — это табу. Нарушаете — и мы не ругаемся, не спорим, не доказываем. Вы просто уходите домой.
Саша сидел рядом и молчал, но теперь это было другое молчание. Не прятки. А согласие.
Тамара Сергеевна медленно поставила тарелку с тортом на стол.
— Какие вы стали… деловые, — сказала она.
Лена усмехнулась.
— Это ипотека делает людей деловыми, — ответила она. — И свекрови тоже помогают.
Тамара Сергеевна хотела что-то сказать, но вдруг махнула рукой.
— Ладно, — буркнула она. — Ешьте свой торт.
И в этой её обиде было что-то почти человеческое. Потому что, как ни крути, Тамара Сергеевна привыкла быть главной. А тут оказалось: мир не рухнул, даже если она не подписывает всем судьбы.
Лена отрезала кусок торта и подумала, что справедливость в жизни редко бывает красивой. Обычно она выглядит как нотариальное соглашение, отдельные банковские переводы и тихое слово «хватит», сказанное вовремя.
И ещё она подумала: «Если в семье кто-то говорит “тебе нечего бояться”, значит, именно в этот момент пора закрывать документы в папку и открывать глаза».