— Ты зачем это сделала?! Господи, ты хоть понимаешь, сколько стоила эта штукатурка?! Это же венецианка! Ручная работа! А ты... ты наклеила поверх неё эти жуткие обои в цветочек? Зачем?!
Лена стояла посреди своего собственного коридора, выронив из рук чемодан. Колесики гулко стукнули о паркет, но она даже не вздрогнула. Её взгляд был прикован к стене. Еще три дня назад, когда она улетала в командировку, стены здесь были благородного, сложного оттенка «штормовое небо» — матовые, бархатистые, идеально гладкие. Лена полгода выбирала этот цвет, спорила с прорабом, лично контролировала нанесение каждого слоя. Это была её гордость, её стиль, её визитная карточка.
Теперь же на неё со всех сторон давила аляповатая, дешёвая пестрота. Стены были оклеены бумажными обоями ядовито-розового цвета с гигантскими, криво состыкованными пионами. Местами клей пошёл жёлтыми пятнами, а под тонкой бумагой бугрились неровности — видимо, старую штукатурку даже не пытались счистить или загрунтовать, просто ляпали поверх.
Запах в квартире стоял соответствующий: смесь дешёвого обойного клея, жареного лука и чего-то затхлого, старческого. Этот запах мгновенно перечеркнул её любимый аромат дорогого интерьерного парфюма с нотками сандала.
Из кухни, вытирая руки о передник, выплыла Валентина Петровна. Она двигалась с грацией ледокола, уверенного в своей несокрушимости. На лице свекрови сияла улыбка благодетельницы, которая только что спасла мир от катастрофы.
— Ой, Леночка приехала! — всплеснула руками она, игнорируя перекошенное лицо невестки. — А мы тут тебе сюрприз готовили! Смотри, как светло стало, как нарядно! А то жила как в пещере, всё серое да мрачное, "мышиное царство". Я Сереженьке сразу сказала: у Лены депрессия от этих стен, надо спасать девку, пока совсем не зачахла.
Лена перевела взгляд на мужа. Сергей сидел в гостиной на диване, вжав голову в плечи. Он даже не вышел встретить её. Просто сидел и гипнотизировал телевизор, делая вид, что происходящее его не касается. Рядом с ним на её любимом белом кожаном диване стояла — о ужас! — кастрюля. Прямо на коже. Без подставки.
— Сережа? — тихо позвала Лена. Голос предательски дрогнул. — Ты позволил ей... переклеить обои? В нашей личной квартире? За три дня?
Сергей нехотя оторвался от экрана. В его глазах читалась смесь вины и раздражения — классический взгляд человека, которого поймали на горячем и которому теперь придется оправдываться.
— Лен, ну чего ты начинаешь с порога? — протянул он своим фирменным жалобным тоном. — Мама хотела как лучше. Она свои деньги потратила, между прочим. Старалась, клеила ночами, чтобы успеть к твоему приезду. Это же подарок! Сюрприз!
— Сюрприз? — Лена почувствовала, как внутри начинает закипать холодная ярость. — Ты называешь сюрпризом уничтожение ремонта за полмиллиона рублей? Ты хоть понимаешь, что эту бумагу теперь придётся отдирать вместе с штукатуркой? Что стены испорчены?
— Ой, да какие там полмиллиона! — фыркнула Валентина Петровна, проходя в гостиную и плюхаясь рядом с сыном. — Развели вас, дураков, на деньги, а вы и рады уши развесить. "Венецианка", "итальянская"... Мазня это серая, а не штукатурка! У нас в подъезде лучше стены покрашены. А эти обои — немецкие, моющиеся! На рынке урвала по скидке, последние десять рулонов забрала. Женщина-продавец сказала — хит сезона!
Лена прошла в гостиную. Её каблуки цокали по паркету, как молотки судьи, выносящего приговор. Она с ужасом оглядела комнату. Масштаб бедствия не ограничивался коридором.
Её идеальный минимализм был уничтожен.
На окнах вместо стильных римских штор висел тяжёлый, пыльный тюль с люрексом, который Валентина Петровна, видимо, привезла из своей квартиры. На белоснежном диване лежали вязаные крючком накидки — разноцветные, кривые квадраты из остатков шерсти, которые кололись даже на вид. На журнальном столике из закалённого стекла, где раньше лежал только альбом по искусству, теперь громоздилась ваза с пластиковыми цветами, покрытыми слоем пыли.
Но самое страшное ожидало её на стене за телевизором. Там, где раньше была идеальная пустота, подчёркивающая геометрию пространства, теперь висел... ковёр.
Тот самый бордовый ковёр с оленями, который висел в квартире свекрови с 1980 года. Он пах нафталином так сильно, что у Лены сразу запершило в горле. Он был прибит прямо к стене гвоздями. Обычными, ржавыми гвоздями, шляпки которых торчали наружу.
— Вы прибили ковёр? — прошептала Лена, опускаясь в кресло, потому что ноги перестали её держать. — Гвоздями? В бетон?
— А как же! — гордо кивнула Валентина Петровна. — Сережка сверлил! Мужик в доме растёт, рукастый! Соседи, правда, стучали, но мы днём сверлили, имеем право. Зато как тепло теперь будет! И звукоизоляция. А то у вас эхо гуляет, как в пустом ведре. Никакого уюта. Теперь хоть на дом похоже стало, а не на операционную.
Лена закрыла лицо руками. Ей хотелось закричать, заплакать, проснуться. Но это был не сон. Это была её жизнь. Жизнь, в которой она работала по двенадцать часов в сутки, чтобы купить эту квартиру, сделать этот ремонт, создать это пространство тишины и покоя. И жизнь, в которую ворвались эти двое и превратили её мечту в филиал колхозного клуба.
— Зачем, Сережа? — спросила она сквозь пальцы. — Мы же договаривались. Никаких изменений без моего согласия. Это моя квартира. Я плачу ипотеку. Я платила за ремонт. Почему ты не остановил её?
— Потому что это и его дом тоже! — вклинилась свекровь, мгновенно меняя тон с елейного на боевой. — Что ты всё "я" да "я"? "Моя квартира", "мой ремонт". А муж твой кто тут? Квартирант? Приживалка? Он хозяин! А хозяин имеет право решать, какие обои клеить!
— Он не платит ни копейки за этот дом уже полгода, — тихо, но четко сказала Лена, отнимая руки от лица. — Он ищет себя. А я содержу семью. И я имею право приходить домой и не видеть на своих стенах этот... этот визуальный мусор.
— Ах, мусор?! — Валентина Петровна аж подпрыгнула на диване, да так, что кастрюля опасно накренилась. Из-под крышки выплеснулось что-то жирное и красное, мгновенно впитываясь в белоснежную кожу обивки.
Лена замерла. Она смотрела на расплывающееся пятно жирного борща на диване за триста тысяч рублей.
— Ой, ну подумаешь, капнула, — отмахнулась свекровь, заметив взгляд невестки. — Салфеткой протри, не облезет. Кожа же, не шёлк. Так вот, слушай меня, милочка! Ты нос-то не задирай! "Финансовый директор" она, видите ли! Баба должна очаг хранить, а не деньгами мужа попрекать. Сережа — творческая личность, у него кризис, ему поддержка нужна, а ты его только пилишь. Стены ей не те, ковёр ей воняет! Да этот ковёр ещё твоего мужа маленького помнит! Это вещь с историей, с душой! А у тебя души нет, один калькулятор вместо сердца!
Сергей сидел пунцовый, уставившись в пол. Ему было стыдно, но страх перед матерью был сильнее стыда перед женой. Он всегда был таким. Мягким, удобным, пластилиновым. Лена любила его за доброту и спокойствие, но сейчас поняла: это была не доброта. Это была бесхребетность.
— Сережа, — Лена встала. Внутри неё поднялась холодная, решительная волна. Больше не было истерики. Было чёткое понимание того, что нужно делать. — Вытри пятно. Сейчас же.
— Лен, да я потом... — замялся он.
— Твоя мать испортила мой диван. Твоя мать испортила мои стены. Твоя мать превратила мой дом в сарай. Ты либо сейчас встаешь и начинаешь убирать всё это — срываешь обои, снимаешь этот вонючий ковёр, выбрасываешь этот тюль, — либо...
— Либо что? — прищурилась Валентина Петровна, вставая и заслоняя собой сына. Она была ниже Лены на голову, но шириной превосходила вдвое. — Выгонишь? Нас? Родного мужа и его мать? Из-за тряпок? Да ты посмотри на себя! Пустоцвет! Детей нет в тридцать два года, в доме холодно, жрать нечего, в холодильнике только руккола твоя да йогурты. Нормальная баба мужика котлетами кормит, а ты его голодом моришь! Я приехала — ребенок хоть поел нормально впервые за месяц!
— Ребенок? — Лена горько усмехнулась. — Этому "ребенку" тридцать пять лет, Валентина Петровна. У него борода седеет. И если он хочет котлет — он может встать к плите и пожарить их сам. Или заработать на повара. Но я не нанималась быть кухаркой.
— Ты жена! — взвизгнула свекровь. — Это твоя обязанность! А если не справляешься — терпи, когда старшие помогают! Я тут останусь, пока порядок не наведу. Я уже и вещи свои привезла. Вон, в гардеробной твоей место освободила, выкинула эти твои коробки с бумажками...
Мир Лены качнулся.
— Что? — переспросила она шёпотом. — Какие коробки?
— Да картонные такие, пыльные, — небрежно махнула рукой свекровь. — Там чертежи какие-то старые были, макулатура. Место только занимали. Я их на мусорку вынесла вчера. А на полки банки поставила. Я солений привезла: огурчики, помидорчики, лечо. Двадцать банок! Вот это ценность, а не твои каракули. Зимой спасибо скажешь!
Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног. В тех коробках был не мусор. Там был её архив. Там были чертежи её дипломного проекта, который взял международную премию. Там были эскизы дома её мечты, который она планировала строить для родителей. Там были оригиналы документов на собственность этой квартиры. Там были её наброски за десять лет работы.
Это была не просто бумага. Это была её профессиональная жизнь.
— Ты... выкинула... мой архив? — каждое слово падало в тишину как тяжелый камень.
— Да говорю же, хлам это! — раздраженно отмахнулась Валентина Петровна. — Не нуди. Лучше поешь борща, пока горячий. Я туда шкварок добавила, понаваристее, а то ты тощая, как вобла. Мужики на кости не бросаются, имей в виду. Сережка вон уже на кассиршу в «Пятерочке» заглядывается, там хоть есть за что подержаться...
— Мама! — испуганно пискнул Сергей.
Но Лена уже не слышала. В глазах потемнело. Последняя капля упала, и чаша терпения не просто переполнилась — она взорвалась.
Лена молча развернулась и пошла в гардеробную.
— Куда пошла? Обиделась? — крикнула ей в спину свекровь. — Правда глаза колет? Иди, иди, поплачь! Может, ума прибавится!
Лена вошла в гардеробную. Включила свет.
Зрелище было апокалиптическим.
Её идеально организованная система хранения Elfa была искорежена. Полки переставлены криво-косо. Вместо её аккуратно сложенных кашемировых свитеров и шёлковых блузок рядами стояли трёхлитровые банки. Мутные, зеленоватые огурцы в рассоле смотрели на неё сквозь стекло, как заспиртованные пришельцы в кунсткамере. Помидоры с лопнувшей кожицей плавали в красной жиже. Банки с грибной икрой, лечо, вареньем... Все полки были забиты этим. Запах уксуса и чеснока въелся в стены, пропитал её одежду, висящую на кронштейнах. Её любимое пальто Max Mara соприкасалось рукавом с жирной, липкой крышкой банки с аджикой.
А в углу, где раньше стояли коробки с архивом, теперь громоздился мешок с картошкой. Грязной, в земле, картошкой. Прямо на светлом ламинате.
Лене не нужно было искать коробки. Она знала, что их больше нет. Мусоровоз приезжает каждое утро в семь часов. Если их вынесли вчера — они уже на свалке. Спрессованы, уничтожены, погребены под тоннами городского мусора.
Десять лет жизни.
Лена глубоко вдохнула. Воздух пах уксусом и безнадежностью. Но вместе с этим запахом к ней пришла звенящая, кристалльная ясность. Она не будет плакать. Она не будет искать коробки на помойке. Она поступит иначе.
Она протянула руку и взяла с полки первую трёхлитровую банку с огурцами. Тяжёлая. Скользкая.
Лена вышла из гардеробной, держа банку перед собой, как гранату с выдернутой чекой.
— О, решила попробовать огурчиков? — обрадовалась Валентина Петровна, увидев невестку. — Вот это правильно! Свои, домашние, без химии! Хрустят — ум отешь!
Лена прошла мимо кухни, мимо замершего на диване мужа, мимо торжествующей свекрови. Она подошла к стене, на которой висел бордовый ковёр.
— Ты чего это? — насторожился Сергей, увидев странное выражение лица жены. Оно было совершенно спокойным. Слишком спокойным.
— Я решила сделать перестановку, — сказала Лена. — Ты прав, мама. Здесь не хватает... динамики. Экспрессии. Живых красок.
— Каких красок? — не поняла Валентина Петровна.
Лена размахнулась и с силой, на которую только была способна, швырнула банку в центр ковра.
Стекло взорвалось глухим, влажным звуком. Осколки брызнули фонтаном. Рассол, мутный и вонючий, хлынул по ворсу ковра, стекая по стене, пропитывая те самые новые обои в жуткий цветочек. Огурцы шлепнулись на пол и покатились в разные стороны, оставляя мокрые следы.
— А-а-а! — заорала Валентина Петровна, хватаясь за сердце так театрально, что Станиславский бы аплодировал. — Ты что творишь?! Это же огурцы! Это же труд! Продукты! Ты с ума сошла?!
— Ой, простите, — без тени раскаяния сказала Лена. — Рука дрогнула. Апатия, знаете ли. Мышиная натура.
Она развернулась и снова пошла в гардеробную.
— Держи её! — взвизгнула свекровь, толкая сына в спину. — Она сейчас всё перебьёт! Она психопатка! Вызывай дурку!
Сергей вскочил, но опоздал. Лена уже выходила с двумя банками помидоров. По одной в каждой руке.
— Не надо, Лен! — крикнул он, пятясь назад. — Успокойся!
— Я абсолютно спокойна, — улыбнулась Лена улыбкой Джокера. — Я просто помогаю вам создавать уют. Помидорный красный — отличный акцент, не находишь? Сочетается с пятном борща на диване.
Бах! Первая банка полетела в сторону дивана. Она ударилась о подлокотник и разлетелась вдребезги. Помидорное месиво вперемешку с маринадом брызнуло на белую кожу, на вязаные накидки, на ковер на полу.
Бах! Вторая банка врезалась в тот самый телевизор, который так любил Сергей. Экран покрылся паутиной трещин, по черному пластику потек красный сок.
— Мой телек! — взвыл Сергей, падая на колени перед погибшей техникой. — Ты разбила плазму!
— Это была моя плазма, Сережа, — холодно поправила его Лена. — Я её купила с премии. А ты на ней только «Танчики» гонял.
Валентина Петровна, видя гибель своих солений, забыла про инфаркт и бросилась в атаку. Она налетела на Лену с кулаками, пытаясь оттолкнуть её от гардеробной.
— Не пущу! Не дам! — визжала она, брызгая слюной. — Стерва! Истеричка! Я тебя засужу! Ты мне за каждую банку заплатишь! Я всё лето горбатилась на грядках!
Лена была моложе. Она была сильнее. Она занималась кроссфитом три раза в неделю. Она легко оттолкнула грузную женщину, и та плюхнулась мягким задом прямо в лужу из рассола и огурцов.
— Сидеть! — рявкнула Лена таким голосом, что свекровь мгновенно заткнулась. — Только попробуй встать.
Лена зашла в гардеробную в третий раз. Теперь она не выбирала. Она просто брала банки и выкатывала их в коридор, как кегли. Банки с компотом. Банки с вареньем. Банки с аджикой. Она выстроила их в ряд у входа в гардеробную.
— У вас есть десять минут, — сказала Лена, глядя на часы. — Чтобы собрать свои вещи. Всё. Каждую тряпку, каждую банку, каждый гвоздь. Если через десять минут вы будете здесь — я продолжу "декорирование". Я вылью банку варенья на каждую вашу шубу. Я высыплю муку в ваши чемоданы. Я мешок картошки вывалю вам в постель.
— Ты не посмеешь! — прохрипел Сергей, поднимаясь с колен. — Это и моя квартира!
— Документы на мне, — отрезала Лена. — Брачный контракт мы подписывали, помнишь? Раздельный режим собственности. Эта квартира — моё добрачное имущество. Ты здесь просто прописан. Временно.
Она достала телефон.
— Алло, охрана ЖК? — громко сказала она в трубку. — Это Елена из 145-й. У меня в квартире посторонние. Нет, не гости. Буйные. Угрожают расправой, портят имущество. Прошу подняться с нарядом полиции. Да, прямо сейчас.
Сергей побледнел. Он знал, что Лена не шутит. Он знал этот тон. Это был тон, которым она размазывала оппонентов в суде.
— Мама, вставай, — буркнул он, хватая мать за руку. — Пошли.
— Куда?! — заверещала Валентина Петровна, барахтаясь в рассоле. — В ночь?! С вещами?!
— Мама, вставай! — рявкнул Сергей впервые в жизни. — Она ментов вызвала! Ты хочешь в обезьянник?
Они собирались панически быстро. Валентина Петровна, причитая и проклиная невестку до седьмого колена, запихивала свои халаты в клетчатые сумки. Сергей торопливо кидал в рюкзак зарядки и носки.
Лена стояла в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдала. Она не чувствовала жалости. Она смотрела на пятна на стенах, на испорченный диван, на огуречное месиво на полу. Всё это можно отмыть. Обои можно содрать. Стены заново оштукатурить. Диван перетянуть.
Но чертежи не вернуть.
И доверие не вернуть.
Когда они, нагруженные баулами, поравнялись с ней в дверях, Валентина Петровна остановилась. Её лицо было красным, волосы растрепались, по подолу юбки стекал рассол.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, глядя Лене в глаза. — Ты сдохнешь одна в своих серых стенах. Никто тебе стакан воды не подаст. Мужика выгнала, мать обидела... Бог тебя накажет! Бесплодная пустоцветка!
— Бог, Валентина Петровна, — спокойно ответила Лена, — видимо, уберёг меня от того, чтобы размножить ваши гены.
Она захлопнула дверь перед их носом.
Щелчок замка прозвучал как музыка.
Лена осталась одна. В квартире воняло уксусом, потными телами и дешёвыми духами. На полу был хаос. Разруха.
Но это была её разруха.
Она подошла к стене и поддела ногтем край розовых обоев в цветочек. Потянула. Мокрая от клея бумага с противным звуком отошла от стены, обнажая под собой кусочек того самого, любимого, идеально серого цвета. Он был загажен клеем, поцарапан, но он был там.
Лена улыбнулась.
Она взяла шпатель, который валялся на тумбочке — видимо, свекровь забыла убрать своё орудие труда. И с наслаждением вонзила его в бумажный пион.
— Ррррраз! — полоса обоев с треском полетела на пол.
— Два! — следующая полоса.
Она срывала этот колхозный декор, как срывают струпья с заживающей раны. Ей было легко. Ей было свободно.
Да, коробки с чертежами пропали. Но у неё остались руки. У неё осталась голова. Она нарисует новые проекты. Ещё лучше. Ещё смелее.
Она построит свой загородный дом. Только для себя. И в нём будет огромная гардеробная, где никогда не будет ни одной банки с огурцами.
Лена достала телефон. На экране светилось пять пропущенных от "Любимый". Она нажала "Заблокировать контакт". Затем открыла приложение банка и перевела все деньги с общего счета, к которому у Сергея был доступ, на свой личный сберегательный. Там было немного, но на клининг хватит.
— Алиса, — сказала она умной колонке, которая чудом уцелела в этом хаосе. — Включи Rammstein. Громкость на максимум.
Тяжёлые гитарные риффы ударили по ушам, заглушая тишину, мысли и остатки сомнений. Лена взяла в руки швабру и начала выметать из своей жизни ошмётки чужого "уюта".
Она танцевала среди битого стекла и солёных огурцов, и никогда еще не чувствовала себя такой живой.
Прошло три месяца.
Лена сидела на террасе своего любимого кафе и пила латте. Телефон пискнул — пришло уведомление от риелтора.
"Елена Викторовна, покупатель подтвердил сделку. Готовы выходить на договор завтра".
Лена улыбнулась. Она продала ту квартиру. После того вечера она поняла, что не сможет там жить. Слишком много памяти впиталось в стены вместе с огуречным рассолом. Она сделала косметический ремонт, вернула всё в идеально белое состояние и выставила на продажу. Цены выросли, и она получила даже больше, чем рассчитывала.
Теперь она покупала пентхаус. С голыми бетонными стенами. Чистый лист.
— Лена?
Она подняла глаза. Перед столиком стоял Сергей. Он выглядел... потрёпанным. Старая куртка, небритая щетина, усталые глаза. От былого лоска не осталось и следа.
— Привет, — сухо сказала она, не приглашая его сесть.
— Я... я видел твою машину, — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Решил подойти. Как ты?
— Прекрасно.
— Я слышал, ты квартиру продала...
— Продала.
— А мы с мамой сейчас в однушке, в Бирюлёво снимаем, — он жалко улыбнулся. — Тесновато, конечно. Мама болеет, давление... Она, кстати, передавала привет. Сказала, что зла не держит.
Лена молча размешивала пенку в кофе.
— Лен, может... может, попробуем начать сначала? — вдруг выпалил Сергей, делая шаг к столику. — Я дурак был. Я всё понял. Мама... она больше не полезет. Честное слово! Я ей запретил! Я скучаю, Лен. Плохо мне без тебя. Неуютно.
Лена посмотрела на него. Внимательно, как смотрят на старую, вышедшую из моды вещь, которую вроде и жалко выбросить, но носить уже стыдно.
— Неуютно? — переспросила она. — А как же мамины ковры? Пирожки? Соленья? Разве они не греют?
— Лен, ну хватит издеваться. Я же люблю тебя.
— Нет, Сережа, — Лена покачала головой. — Ты любишь комфорт. Ты любишь, когда за тебя решают проблемы. Когда тебя кормят, одевают и говорят, что ты молодец. Ты не мужик, Сережа. Ты — декорация. А я теперь в стиле "минимализм". Лишние предметы в интерьере не держу."Евроремонт" по-деревенски
— Ты зачем это сделала?! Господи, ты хоть понимаешь, сколько стоила эта штукатурка?! Это же венецианка! Ручная работа! А ты... ты наклеила поверх неё эти жуткие обои в цветочек? Зачем?!
Лена стояла посреди своего собственного коридора, выронив из рук чемодан. Колесики гулко стукнули о паркет, но она даже не вздрогнула. Её взгляд был прикован к стене. Еще три дня назад, когда она улетала в командировку, стены здесь были благородного, сложного оттенка «штормовое небо» — матовые, бархатистые, идеально гладкие. Лена полгода выбирала этот цвет, спорила с прорабом, лично контролировала нанесение каждого слоя. Это была её гордость, её стиль, её визитная карточка.
Теперь же на неё со всех сторон давила аляповатая, дешёвая пестрота. Стены были оклеены бумажными обоями ядовито-розового цвета с гигантскими, криво состыкованными пионами. Местами клей пошёл жёлтыми пятнами, а под тонкой бумагой бугрились неровности — видимо, старую штукатурку даже не пытались счистить или загрунтовать, просто ляпали поверх.
Запах в квартире стоял соответствующий: смесь дешёвого обойного клея, жареного лука и чего-то затхлого, старческого. Этот запах мгновенно перечеркнул её любимый аромат дорогого интерьерного парфюма с нотками сандала.
Из кухни, вытирая руки о передник, выплыла Валентина Петровна. Она двигалась с грацией ледокола, уверенного в своей несокрушимости. На лице свекрови сияла улыбка благодетельницы, которая только что спасла мир от катастрофы.
— Ой, Леночка приехала! — всплеснула руками она, игнорируя перекошенное лицо невестки. — А мы тут тебе сюрприз готовили! Смотри, как светло стало, как нарядно! А то жила как в пещере, всё серое да мрачное, "мышиное царство". Я Сереженьке сразу сказала: у Лены депрессия от этих стен, надо спасать девку, пока совсем не зачахла.
Лена перевела взгляд на мужа. Сергей сидел в гостиной на диване, вжав голову в плечи. Он даже не вышел встретить её. Просто сидел и гипнотизировал телевизор, делая вид, что происходящее его не касается. Рядом с ним на её любимом белом кожаном диване стояла — о ужас! — кастрюля. Прямо на коже. Без подставки.
— Сережа? — тихо позвала Лена. Голос предательски дрогнул. — Ты позволил ей... переклеить обои? В нашей личной квартире? За три дня?
Сергей нехотя оторвался от экрана. В его глазах читалась смесь вины и раздражения — классический взгляд человека, которого поймали на горячем и которому теперь придется оправдываться.
— Лен, ну чего ты начинаешь с порога? — протянул он своим фирменным жалобным тоном. — Мама хотела как лучше. Она свои деньги потратила, между прочим. Старалась, клеила ночами, чтобы успеть к твоему приезду. Это же подарок! Сюрприз!
— Сюрприз? — Лена почувствовала, как внутри начинает закипать холодная ярость. — Ты называешь сюрпризом уничтожение ремонта за полмиллиона рублей? Ты хоть понимаешь, что эту бумагу теперь придётся отдирать вместе с штукатуркой? Что стены испорчены?
— Ой, да какие там полмиллиона! — фыркнула Валентина Петровна, проходя в гостиную и плюхаясь рядом с сыном. — Развели вас, дураков, на деньги, а вы и рады уши развесить. "Венецианка", "итальянская"... Мазня это серая, а не штукатурка! У нас в подъезде лучше стены покрашены. А эти обои — немецкие, моющиеся! На рынке урвала по скидке, последние десять рулонов забрала. Женщина-продавец сказала — хит сезона!
Лена прошла в гостиную. Её каблуки цокали по паркету, как молотки судьи, выносящего приговор. Она с ужасом оглядела комнату. Масштаб бедствия не ограничивался коридором.
Её идеальный минимализм был уничтожен.
На окнах вместо стильных римских штор висел тяжёлый, пыльный тюль с люрексом, который Валентина Петровна, видимо, привезла из своей квартиры. На белоснежном диване лежали вязаные крючком накидки — разноцветные, кривые квадраты из остатков шерсти, которые кололись даже на вид. На журнальном столике из закалённого стекла, где раньше лежал только альбом по искусству, теперь громоздилась ваза с пластиковыми цветами, покрытыми слоем пыли.
Но самое страшное ожидало её на стене за телевизором. Там, где раньше была идеальная пустота, подчёркивающая геометрию пространства, теперь висел... ковёр.
Тот самый бордовый ковёр с оленями, который висел в квартире свекрови с 1980 года. Он пах нафталином так сильно, что у Лены сразу запершило в горле. Он был прибит прямо к стене гвоздями. Обычными, ржавыми гвоздями, шляпки которых торчали наружу.
— Вы прибили ковёр? — прошептала Лена, опускаясь в кресло, потому что ноги перестали её держать. — Гвоздями? В бетон?
— А как же! — гордо кивнула Валентина Петровна. — Сережка сверлил! Мужик в доме растёт, рукастый! Соседи, правда, стучали, но мы днём сверлили, имеем право. Зато как тепло теперь будет! И звукоизоляция. А то у вас эхо гуляет, как в пустом ведре. Никакого уюта. Теперь хоть на дом похоже стало, а не на операционную.
Лена закрыла лицо руками. Ей хотелось закричать, заплакать, проснуться. Но это был не сон. Это была её жизнь. Жизнь, в которой она работала по двенадцать часов в сутки, чтобы купить эту квартиру, сделать этот ремонт, создать это пространство тишины и покоя. И жизнь, в которую ворвались эти двое и превратили её мечту в филиал колхозного клуба.
— Зачем, Сережа? — спросила она сквозь пальцы. — Мы же договаривались. Никаких изменений без моего согласия. Это моя квартира. Я плачу ипотеку. Я платила за ремонт. Почему ты не остановил её?
— Потому что это и его дом тоже! — вклинилась свекровь, мгновенно меняя тон с елейного на боевой. — Что ты всё "я" да "я"? "Моя квартира", "мой ремонт". А муж твой кто тут? Квартирант? Приживалка? Он хозяин! А хозяин имеет право решать, какие обои клеить!
— Он не платит ни копейки за этот дом уже полгода, — тихо, но четко сказала Лена, отнимая руки от лица. — Он ищет себя. А я содержу семью. И я имею право приходить домой и не видеть на своих стенах этот... этот визуальный мусор.
— Ах, мусор?! — Валентина Петровна аж подпрыгнула на диване, да так, что кастрюля опасно накренилась. Из-под крышки выплеснулось что-то жирное и красное, мгновенно впитываясь в белоснежную кожу обивки.
Лена замерла. Она смотрела на расплывающееся пятно жирного борща на диване за триста тысяч рублей.
— Ой, ну подумаешь, капнула, — отмахнулась свекровь, заметив взгляд невестки. — Салфеткой протри, не облезет. Кожа же, не шёлк. Так вот, слушай меня, милочка! Ты нос-то не задирай! "Финансовый директор" она, видите ли! Баба должна очаг хранить, а не деньгами мужа попрекать. Сережа — творческая личность, у него кризис, ему поддержка нужна, а ты его только пилишь. Стены ей не те, ковёр ей воняет! Да этот ковёр ещё твоего мужа маленького помнит! Это вещь с историей, с душой! А у тебя души нет, один калькулятор вместо сердца!
Сергей сидел пунцовый, уставившись в пол. Ему было стыдно, но страх перед матерью был сильнее стыда перед женой. Он всегда был таким. Мягким, удобным, пластилиновым. Лена любила его за доброту и спокойствие, но сейчас поняла: это была не доброта. Это была бесхребетность.
— Сережа, — Лена встала. Внутри неё поднялась холодная, решительная волна. Больше не было истерики. Было чёткое понимание того, что нужно делать. — Вытри пятно. Сейчас же.
— Лен, да я потом... — замялся он.
— Твоя мать испортила мой диван. Твоя мать испортила мои стены. Твоя мать превратила мой дом в сарай. Ты либо сейчас встаешь и начинаешь убирать всё это — срываешь обои, снимаешь этот вонючий ковёр, выбрасываешь этот тюль, — либо...
— Либо что? — прищурилась Валентина Петровна, вставая и заслоняя собой сына. Она была ниже Лены на голову, но шириной превосходила вдвое. — Выгонишь? Нас? Родного мужа и его мать? Из-за тряпок? Да ты посмотри на себя! Пустоцвет! Детей нет в тридцать два года, в доме холодно, жрать нечего, в холодильнике только руккола твоя да йогурты. Нормальная баба мужика котлетами кормит, а ты его голодом моришь! Я приехала — ребенок хоть поел нормально впервые за месяц!
— Ребенок? — Лена горько усмехнулась. — Этому "ребенку" тридцать пять лет, Валентина Петровна. У него борода седеет. И если он хочет котлет — он может встать к плите и пожарить их сам. Или заработать на повара. Но я не нанималась быть кухаркой.
— Ты жена! — взвизгнула свекровь. — Это твоя обязанность! А если не справляешься — терпи, когда старшие помогают! Я тут останусь, пока порядок не наведу. Я уже и вещи свои привезла. Вон, в гардеробной твоей место освободила, выкинула эти твои коробки с бумажками...
Мир Лены качнулся.
— Что? — переспросила она шёпотом. — Какие коробки?
— Да картонные такие, пыльные, — небрежно махнула рукой свекровь. — Там чертежи какие-то старые были, макулатура. Место только занимали. Я их на мусорку вынесла вчера. А на полки банки поставила. Я солений привезла: огурчики, помидорчики, лечо. Двадцать банок! Вот это ценность, а не твои каракули. Зимой спасибо скажешь!
Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног. В тех коробках был не мусор. Там был её архив. Там были чертежи её дипломного проекта, который взял международную премию. Там были эскизы дома её мечты, который она планировала строить для родителей. Там были оригиналы документов на собственность этой квартиры. Там были её наброски за десять лет работы.
Это была не просто бумага. Это была её профессиональная жизнь.
— Ты... выкинула... мой архив? — каждое слово падало в тишину как тяжелый камень.
— Да говорю же, хлам это! — раздраженно отмахнулась Валентина Петровна. — Не нуди. Лучше поешь борща, пока горячий. Я туда шкварок добавила, понаваристее, а то ты тощая, как вобла. Мужики на кости не бросаются, имей в виду. Сережка вон уже на кассиршу в «Пятерочке» заглядывается, там хоть есть за что подержаться...
— Мама! — испуганно пискнул Сергей.
Но Лена уже не слышала. В глазах потемнело. Последняя капля упала, и чаша терпения не просто переполнилась — она взорвалась.
Лена молча развернулась и пошла в гардеробную.
— Куда пошла? Обиделась? — крикнула ей в спину свекровь. — Правда глаза колет? Иди, иди, поплачь! Может, ума прибавится!
Лена вошла в гардеробную. Включила свет.
Зрелище было апокалиптическим.
Её идеально организованная система хранения Elfa была искорежена. Полки переставлены криво-косо. Вместо её аккуратно сложенных кашемировых свитеров и шёлковых блузок рядами стояли трёхлитровые банки. Мутные, зеленоватые огурцы в рассоле смотрели на неё сквозь стекло, как заспиртованные пришельцы в кунсткамере. Помидоры с лопнувшей кожицей плавали в красной жиже. Банки с грибной икрой, лечо, вареньем... Все полки были забиты этим. Запах уксуса и чеснока въелся в стены, пропитал её одежду, висящую на кронштейнах. Её любимое пальто Max Mara соприкасалось рукавом с жирной, липкой крышкой банки с аджикой.
А в углу, где раньше стояли коробки с архивом, теперь громоздился мешок с картошкой. Грязной, в земле, картошкой. Прямо на светлом ламинате.
Лене не нужно было искать коробки. Она знала, что их больше нет. Мусоровоз приезжает каждое утро в семь часов. Если их вынесли вчера — они уже на свалке. Спрессованы, уничтожены, погребены под тоннами городского мусора.
Десять лет жизни.
Лена глубоко вдохнула. Воздух пах уксусом и безнадежностью. Но вместе с этим запахом к ней пришла звенящая, кристалльная ясность. Она не будет плакать. Она не будет искать коробки на помойке. Она поступит иначе.
Она протянула руку и взяла с полки первую трёхлитровую банку с огурцами. Тяжёлая. Скользкая.
Лена вышла из гардеробной, держа банку перед собой, как гранату с выдернутой чекой.
— О, решила попробовать огурчиков? — обрадовалась Валентина Петровна, увидев невестку. — Вот это правильно! Свои, домашние, без химии! Хрустят — ум отешь!
Лена прошла мимо кухни, мимо замершего на диване мужа, мимо торжествующей свекрови. Она подошла к стене, на которой висел бордовый ковёр.
— Ты чего это? — насторожился Сергей, увидев странное выражение лица жены. Оно было совершенно спокойным. Слишком спокойным.
— Я решила сделать перестановку, — сказала Лена. — Ты прав, мама. Здесь не хватает... динамики. Экспрессии. Живых красок.
— Каких красок? — не поняла Валентина Петровна.
Лена размахнулась и с силой, на которую только была способна, швырнула банку в центр ковра.
Стекло взорвалось глухим, влажным звуком. Осколки брызнули фонтаном. Рассол, мутный и вонючий, хлынул по ворсу ковра, стекая по стене, пропитывая те самые новые обои в жуткий цветочек. Огурцы шлепнулись на пол и покатились в разные стороны, оставляя мокрые следы.
— А-а-а! — заорала Валентина Петровна, хватаясь за сердце так театрально, что Станиславский бы аплодировал. — Ты что творишь?! Это же огурцы! Это же труд! Продукты! Ты с ума сошла?!
— Ой, простите, — без тени раскаяния сказала Лена. — Рука дрогнула. Апатия, знаете ли. Мышиная натура.
Она развернулась и снова пошла в гардеробную.
— Держи её! — взвизгнула свекровь, толкая сына в спину. — Она сейчас всё перебьёт! Она психопатка! Вызывай дурку!
Сергей вскочил, но опоздал. Лена уже выходила с двумя банками помидоров. По одной в каждой руке.
— Не надо, Лен! — крикнул он, пятясь назад. — Успокойся!
— Я абсолютно спокойна, — улыбнулась Лена улыбкой Джокера. — Я просто помогаю вам создавать уют. Помидорный красный — отличный акцент, не находишь? Сочетается с пятном борща на диване.
Бах! Первая банка полетела в сторону дивана. Она ударилась о подлокотник и разлетелась вдребезги. Помидорное месиво вперемешку с маринадом брызнуло на белую кожу, на вязаные накидки, на ковер на полу.
Бах! Вторая банка врезалась в тот самый телевизор, который так любил Сергей. Экран покрылся паутиной трещин, по черному пластику потек красный сок.
— Мой телек! — взвыл Сергей, падая на колени перед погибшей техникой. — Ты разбила плазму!
— Это была моя плазма, Сережа, — холодно поправила его Лена. — Я её купила с премии. А ты на ней только «Танчики» гонял.
Валентина Петровна, видя гибель своих солений, забыла про инфаркт и бросилась в атаку. Она налетела на Лену с кулаками, пытаясь оттолкнуть её от гардеробной.
— Не пущу! Не дам! — визжала она, брызгая слюной. — Стерва! Истеричка! Я тебя засужу! Ты мне за каждую банку заплатишь! Я всё лето горбатилась на грядках!
Лена была моложе. Она была сильнее. Она занималась кроссфитом три раза в неделю. Она легко оттолкнула грузную женщину, и та плюхнулась мягким задом прямо в лужу из рассола и огурцов.
— Сидеть! — рявкнула Лена таким голосом, что свекровь мгновенно заткнулась. — Только попробуй встать.
Лена зашла в гардеробную в третий раз. Теперь она не выбирала. Она просто брала банки и выкатывала их в коридор, как кегли. Банки с компотом. Банки с вареньем. Банки с аджикой. Она выстроила их в ряд у входа в гардеробную.
— У вас есть десять минут, — сказала Лена, глядя на часы. — Чтобы собрать свои вещи. Всё. Каждую тряпку, каждую банку, каждый гвоздь. Если через десять минут вы будете здесь — я продолжу "декорирование". Я вылью банку варенья на каждую вашу шубу. Я высыплю муку в ваши чемоданы. Я мешок картошки вывалю вам в постель.
— Ты не посмеешь! — прохрипел Сергей, поднимаясь с колен. — Это и моя квартира!
— Документы на мне, — отрезала Лена. — Брачный контракт мы подписывали, помнишь? Раздельный режим собственности. Эта квартира — моё добрачное имущество. Ты здесь просто прописан. Временно.
Она достала телефон.
— Алло, охрана ЖК? — громко сказала она в трубку. — Это Елена из 145-й. У меня в квартире посторонние. Нет, не гости. Буйные. Угрожают расправой, портят имущество. Прошу подняться с нарядом полиции. Да, прямо сейчас.
Сергей побледнел. Он знал, что Лена не шутит. Он знал этот тон. Это был тон, которым она размазывала оппонентов в суде.
— Мама, вставай, — буркнул он, хватая мать за руку. — Пошли.
— Куда?! — заверещала Валентина Петровна, барахтаясь в рассоле. — В ночь?! С вещами?!
— Мама, вставай! — рявкнул Сергей впервые в жизни. — Она ментов вызвала! Ты хочешь в обезьянник?
Они собирались панически быстро. Валентина Петровна, причитая и проклиная невестку до седьмого колена, запихивала свои халаты в клетчатые сумки. Сергей торопливо кидал в рюкзак зарядки и носки.
Лена стояла в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдала. Она не чувствовала жалости. Она смотрела на пятна на стенах, на испорченный диван, на огуречное месиво на полу. Всё это можно отмыть. Обои можно содрать. Стены заново оштукатурить. Диван перетянуть.
Но чертежи не вернуть.
И доверие не вернуть.
Когда они, нагруженные баулами, поравнялись с ней в дверях, Валентина Петровна остановилась. Её лицо было красным, волосы растрепались, по подолу юбки стекал рассол.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, глядя Лене в глаза. — Ты сдохнешь одна в своих серых стенах. Никто тебе стакан воды не подаст. Мужика выгнала, мать обидела... Бог тебя накажет! Бесплодная пустоцветка!
— Бог, Валентина Петровна, — спокойно ответила Лена, — видимо, уберёг меня от того, чтобы размножить ваши гены.
Она захлопнула дверь перед их носом.
Щелчок замка прозвучал как музыка.
Лена осталась одна. В квартире воняло уксусом, потными телами и дешёвыми духами. На полу был хаос. Разруха.
Но это была её разруха.
Она подошла к стене и поддела ногтем край розовых обоев в цветочек. Потянула. Мокрая от клея бумага с противным звуком отошла от стены, обнажая под собой кусочек того самого, любимого, идеально серого цвета. Он был загажен клеем, поцарапан, но он был там.
Лена улыбнулась.
Она взяла шпатель, который валялся на тумбочке — видимо, свекровь забыла убрать своё орудие труда. И с наслаждением вонзила его в бумажный пион.
— Ррррраз! — полоса обоев с треском полетела на пол.
— Два! — следующая полоса.
Она срывала этот колхозный декор, как срывают струпья с заживающей раны. Ей было легко. Ей было свободно.
Да, коробки с чертежами пропали. Но у неё остались руки. У неё осталась голова. Она нарисует новые проекты. Ещё лучше. Ещё смелее.
Она построит свой загородный дом. Только для себя. И в нём будет огромная гардеробная, где никогда не будет ни одной банки с огурцами.
Лена достала телефон. На экране светилось пять пропущенных от "Любимый". Она нажала "Заблокировать контакт". Затем открыла приложение банка и перевела все деньги с общего счета, к которому у Сергея был доступ, на свой личный сберегательный. Там было немного, но на клининг хватит.
— Алиса, — сказала она умной колонке, которая чудом уцелела в этом хаосе. — Включи Rammstein. Громкость на максимум.
Тяжёлые гитарные риффы ударили по ушам, заглушая тишину, мысли и остатки сомнений. Лена взяла в руки швабру и начала выметать из своей жизни ошмётки чужого "уюта".
Она танцевала среди битого стекла и солёных огурцов, и никогда еще не чувствовала себя такой живой.
Прошло три месяца.
Лена сидела на террасе своего любимого кафе и пила латте. Телефон пискнул — пришло уведомление от риелтора.
"Елена Викторовна, покупатель подтвердил сделку. Готовы выходить на договор завтра".
Лена улыбнулась. Она продала ту квартиру. После того вечера она поняла, что не сможет там жить. Слишком много памяти впиталось в стены вместе с огуречным рассолом. Она сделала косметический ремонт, вернула всё в идеально белое состояние и выставила на продажу. Цены выросли, и она получила даже больше, чем рассчитывала.
Теперь она покупала пентхаус. С голыми бетонными стенами. Чистый лист.
— Лена?
Она подняла глаза. Перед столиком стоял Сергей. Он выглядел... потрёпанным. Старая куртка, небритая щетина, усталые глаза. От былого лоска не осталось и следа.
— Привет, — сухо сказала она, не приглашая его сесть.
— Я... я видел твою машину, — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Решил подойти. Как ты?
— Прекрасно.
— Я слышал, ты квартиру продала...
— Продала.
— А мы с мамой сейчас в однушке, в Бирюлёво снимаем, — он жалко улыбнулся. — Тесновато, конечно. Мама болеет, давление... Она, кстати, передавала привет. Сказала, что зла не держит.
Лена молча размешивала пенку в кофе.
— Лен, может... может, попробуем начать сначала? — вдруг выпалил Сергей, делая шаг к столику. — Я дурак был. Я всё понял. Мама... она больше не полезет. Честное слово! Я ей запретил! Я скучаю, Лен. Плохо мне без тебя. Неуютно.
Лена посмотрела на него. Внимательно, как смотрят на старую, вышедшую из моды вещь, которую вроде и жалко выбросить, но носить уже стыдно.
— Неуютно? — переспросила она. — А как же мамины ковры? Пирожки? Соленья? Разве они не греют?
— Лен, ну хватит издеваться. Я же люблю тебя.
— Нет, Сережа, — Лена покачала головой. — Ты любишь комфорт. Ты любишь, когда за тебя решают проблемы. Когда тебя кормят, одевают и говорят, что ты молодец. Ты не мужик, Сережа. Ты — декорация. А я теперь в стиле "минимализм". Лишние предметы в интерьере не держу.
Она положила купюру на стол, взяла сумку и встала.
— Прощай. И маме передай... пусть бережет нервы. Говорят, злость плохо влияет на закрутку огурцов. Банки взрываются.
Она пошла к своей машине, не оборачиваясь. Она знала, что он смотрит ей вслед. Она знала, что он жалеет. Но ей было всё равно.
В её новой жизни не было места для пыли, старых ковров и людей, которые не умеют ценить чужие границы. Впереди был только бетон, стекло, свет и абсолютная, звенящая свобода.
И, черт возьми, это был самый лучший дизайн-проект в её жизни.