Телефон лежал на тумбочке с его стороны кровати. Первый же вибрационный гудок прорезал предрассветную тишину. Виктор дёрнулся, промычал что-то невнятное, потянулся к аппарату. Настя, его жена, зажмурилась, стараясь удержаться в последних обрывках сна, но было бесполезно. За стеной в детской уже начиналось шуршание, а через мгновение раздался тонкий, недовольный всхлип их двухгодовалого Лёшки.
—Витя, здравствуй, солнышко! — зазвучал из трубки бодрый, звонкий голос. — Подъём! Кто рано встаёт, тому бог подаёт!
—Мама… доброе утро, — буркнул Виктор, с трудом разжимая слипшиеся веки.
—Что доброе, трудовое! Я уже в круглосуточный сбегала за хлебом и молоком. Скажи, какие у вас планы на день? Надо же скоординироваться. Может, заедете? Или я к вам? Я тут пирог с капустой пеку, надо отдать.
И началось. Обсуждение планов, выслушивание новостей о соседях, о ценах в магазине, о предсказаниях синоптиков. Виктор сидел на краю кровати, свесив голову, и односложно отвечал: «Угу», «Понял», «Хорошо». Настя лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по крупицам утекает драгоценное спокойствие воскресного утра, ради которого она выкладывалась всю неделю на работе. А из детской доносился уже настойчивый плач — Лёшу разбудили окончательно, и теперь он не уснёт.
Настя пыталась говорить с мужем.
—Витя, нельзя ли как-то… Объяснить ей. Пусть звонит в девять. Хотя бы в выходные. Хоть в восемь тридцать! Мы же тоже люди, мы хотим выспаться.
Виктор морщился, ему было неловко.
—Да она не со зла. Она просто привыкла рано вставать. И хочет мой голос услышать первой. Она считает это важным. Это же трогательно.
—Трогательно — это цветы подарить. А звонить в семь утра в воскресенье — это тирания. Она же и ребёнка будит каждый раз!
Виктор пробовал говорить с матерью. Как-то в субботу, после пятого гудка, он взял трубку и осторожно сказал:
—Мама, слушай, может, в выходные чуть попозже будешь звонить? Мы тут с Настей и Лёшей спим ещё в это время…
В трубке повисла такая гробовая тишина, что стало слышно шарканье ног соседа сверху.
—Что? Я тебе мешаю? — голос Нины Фёдоровны дрогнул, окрасился в интонации глубокой, непоправимой обиды. — Я же всего лишь хочу тебя услышать, пока день не начался, пока все мысли свежие! Ты что, меня отвергаешь? Я, может, больше и звонить не буду, если я такая обуза для тебя…
Пришлось десять минут извиняться, убеждать, что он не это имел в виду, что он всегда рад её звонку. Звонки продолжились. Ровно в семь.
Настя предлагала радикальные меры.
—Давай просто на выходных ставить телефон на беззвучный режим. И всё.
Виктор смотрел на неё, как на предательницу.
—Ты чего? А вдруг ей плохо будет, а мы не услышим? Сердце прихватит? Давление? Она же с ума сойдёт от волнения, если я не возьму трубку. Я потом всю жизнь себя винить буду.
Круг замыкался. Настя замолчала, понимая, что логика здесь бессильна. Здесь царили чувства. Чувство вины Виктора перед одинокой матерью и её чувство собственности на сына, которое выражалось в праве первой заявлять о своем присутствии.
Перелом случился в одну из суббот. Лёша с вечера затемпературил. Столбик градусника дополз до сорока. Молодые родители провели ночь в метаниях: обтирания, сиропы, свечи. Температура сбивалась ненадолго и ползла вверх снова. Под утро, после очередной дозы жаропонижающего, температура наконец отступила. Измученные, они с Виктором рухнули в постель рядом с уснувшим наконец ребёнком в пять часов утра.
Ровно в семь ноль-ноль телефон на тумбочке взорвался пронзительной мелодией из советского кино, которую Нина Фёдоровна установила сыну на свой номер. Виктор, как ужаленный, вскочил. Настя простонала, зарывшись лицом в подушку. Но было поздно. Из детской раздался слабый, хриплый плач, который быстро набирал силу, переходя в истошный рёв. Больной, невыспавшийся Алёшка был разбужен. Окончательно.
Виктор, с лицом человека, идущего на эшафот, взял трубку.
—Да, мама… нет, всё нормально… Лёша просто… да, немного приболел… Нет-нет, не надо приезжать! Всё под контролем… Спасибо… Да, ладно… Давай потом.
Он положил трубку и закрыл глаза. В комнате стоял душераздирающий плач. Настя уже была на ногах, качала на руках раскрасневшегося, кричащего Лёшу. Лицо её было бледным, под глазами — синие тени.
—Витя. Это конец. Я больше так не могу. Реши проблему. Сейчас. Скажи ей, что если она позвонит хотя бы ещё раз в выходной в это время, мы поменяем номер и не дадим ей новый.
Виктор снова открыл глаза. В них читалось не сочувствие к жене и больному сыну, а раздражение. Усталое, безнадёжное раздражение на неразрешимую, вечную проблему.
—Да перестань ты уже! — бросил он сквозь зубы, срываясь. — Она всё равно не послушает! Ты же её знаешь! Что я могу сделать? Она — вот, такая!
Признание полного бессилия. Капитуляция.
Настя поняла, что всё нужно делать самой. Если логика и просьбы не работают, значит, нужно говорить на языке, который будет понятен свекрови. В памяти всплыла старая мудрость, сказанная ещё когда-то её покойным отцом: «Если не можешь изменить, — то возглавь!».
В среду вечером, ровно в двадцать три ноль-ноль, Настя набрала номер матери мужа.
—Здравствуйте, Нина Фёдоровна, это Настя. Просто хотела спросить, как ваши дела? Как самочувствие?
В трубке было короткое, ошарашенное молчание.
—Настя? Да… всё нормально. Я свой любимый сериал досматриваю, не могла бы ты позвонить завтра? Уже ночь почти.
—Ой, извините, время-то и не заметила! — искренне воскликнула Настя. — Просто сегодня такой день выдался, голова кругом. Вы знаете, на работе у нас эта история с отчётностью… — И она погрузилась в подробный, запутанный рассказ о споре с бухгалтерией, пересказывая диалоги, цитируя воображаемые приказы, спрашивая совета на каждом шагу.
Разговор длился сорок минут и не думал заканчиваться. Нина Фёдоровна пыталась вставить слово, перевести тему, но Настя, мягко и настойчиво, возвращала её к деталям. Закончила она на высокой ноте: «Спасибо вам огромное, что выслушали! Как же хорошо, что есть с кем посоветоваться! Спокойной ночи!»
В четверг, ровно в двадцать три ноль-ноль, звонок повторился.
—Нина Фёдоровна, здравствуйте! Это снова я. Вспомнила, вы в прошлый раз Вите рассказывали про свою соседку, у которой ремонт… У нас тут похожая ситуация… И ещё вопрос: а вы когда-нибудь использовали такое средство от молочницы? Я в рекламе видела, но не уверена…
В пятницу Нина Фёдоровна не выдержала. Её любимый сериал, был сорван в третий раз на самом интересном месте подробным анализом Настиной ссоры с кондуктором в автобусе.
—Настя, — прервала её свекровь, и в голосе впервые зазвучало не смущение, а прямая, недоумевающая досада. — А почему ты звонишь так поздно? Ведь уже ночь. Люди отдыхают, ко сну готовятся.
—Ой, а разве есть неудобное время для того, чтобы поинтересоваться здоровьем и делами близкого человека? — проговорила Настя милым, слегка удивлённым голоском. — Я просто так соскучилась по душевным разговорам с вами. И так хочется, чтобы вы были первой, с кем я поделюсь новостями перед сном. Я же просто следую вашему примеру, Нина Фёдоровна. Вы меня вдохновили.
Тишина в трубке была красноречивее любых слов. В ней слышалось медленное, тяжёлое осознание. Осознание того, что игра, правила которой свекровь сама установила, внезапно обратились против неё.
— Я… я поняла, но зачем же так. Можно было просто сказать, — обиженно завершила разговор Нина Фёдоровна. — Спокойной ночи.
В следующую субботу, в шесть пятьдесят девять, Настя лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к тишине. Семь ноль пять. Тишина.
С тех пор телефон так рано больше не звонил. Нина Фёдоровна заявляла о себе после десяти. Стала интересоваться, не спят ли они, прежде чем начать разговор. Виктор так и не понял, как произошло это чудесное превращение. Он только облегчённо вздыхал, когда в субботу его будило не звонкое материнское «Витя, вставай!», а ласковые лучи солнца.
Настя же, просыпаясь в тишине, думала о простой истине. Некоторые люди понимают только язык поступков. Иногда, чтобы установить мир в собственном доме, нужно аккуратно, но твёрдо показать другому, каково это — когда чужой образ жизни становится твоей проблемой.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Он просил не скандалить из-за его измены ради детей, и я сделала всё тихо.