Дверь в квартиру 34 никогда не запиралась. Она была всегда приоткрыта ровно настолько, чтобы тоненькая, как тростинка, девочка могла проскользнуть внутрь, даже не постучав.
Аня жила между двумя мирами – миром мамы на пятом этаже и миром бабы Шуры на втором. И если в первом со временем становилось неуютно, то второй оставался единственным местом, где можно было дышать полной грудью.
Папа был для Ани призраком, черно-белой фотографией в альбоме. Он исчез, когда Ане едва исполнилось два. Погиб под скрип тормозов и звон разбитого стекла, оставив после себя лишь поседевшую от горя мать в квартире номер 34 и Марину, которая в двадцать три года оказалась вдовой.
К счастью, или к несчастью, две эти женщины жили в одной пятиэтажке, и баба Шура, распахнула свою дверь для внучки Ани, что осталась единственной радостью ее жизни.
Аня росла, живя на два дома. Она завтракала на пятом, а обедала уже на втором. Делала уроки, растянувшись на бабушкином клетчатом диване, а спать бежала наверх, к маме, которая медленно, но возвращалась к жизни, после потери мужа.
Баба Шура никогда не говорила о сыне при внучке. Она просто смотрела на его фотографию на стене, а потом переводила взгляд на Аню, и в ее глазах, помимо бесконечной нежности, таилась печаль.
Все перевернулось, когда Ане стукнуло шесть. В жизнь Марины, а значит и в жизнь Ани, вошел Геннадий. Он был не похож на отца с фотографии. Геннадий был плотный, с крепкими руками. Работал мастером на заводе, и обладал очень громким голосом и уверенностью, что мир должен вращаться согласно его представлениям. Он появился сначала как голос в трубке, потом как тень на лестничной клетке, а потом и как постоянный гость в квартире на пятом. Аня, затаившаяся за дверью своей комнаты, слышала его смех – низкий, раскатистый, и счастливый смех мамы, которого она не слышала годами.
– Ну что ты, как мышка от него прячешься? – как-то раз сказала баба Шура, застила Ане диван для ночевки. Девочка пришла раньше обычного, расстроенная, попросилась переночевать. – Мужик он ничего, работящий. Мамке твоей свет в окошке.
– Он пахнет потом и машинным маслом, – буркнула Аня, уткнувшись носом в подушку.
– И слава Богу, что не водкой, – отрезала бабушка. – Хороший запах, настоящий.
Переезд к Геннадию в его трешку стал для Ани новым поводом для расстройства. Теперь она уже не могла пробежать по лестнице и оказаться у бабушки.
На новом месте Ане выделили маленькую комнату. Отчим по отношению к ней держался отстраненно-нейтрально. Он не лез с воспитанием, не задавал вопросов об уроках, не пытался стать папой. Он просто был. Иногда покупал ей шоколадку, кивая: «На, ешь». Голос на нее не повышал – зачем? Она оставалась для мужчины чужой. Все ее воспитание Марина взяла на себя, словно пытаясь доказать новому мужу, что ее дитя не будет обузой.
– Он тебя не будет касаться, мы так договорились, – шептала Марина, укладывая Аню спать в первую ночь на новом месте. – Будь умницей, не капризничай. У нас теперь все по-новому. Все будет хорошо.
Оказалось, что говоря про новое, мама имела ввиду новых детей. На свет появились Таня и Костя, близнецы. И Геннадий, до этого лишь благосклонно терпевший присутствие чужой девочки, вдруг начал показывать свой характер во всей красе.
Он стал Отцом. Не просто родителем, а неумолимым архитектором детских душ по собственным, армейским лекалам.
Первые шлепки, первые окрики: «Прекрати реветь!», «Я сказал – сиди смирно!» – Аня наблюдала, замирая у порога гостиной. Для нее, выросшей в тихой вселенной бабы Шуры, где даже строгий тон был редкостью, это было дико. Но настоящий ужас пришел позже, когда близнецы подросли и начали активно проверять на прочность отцовские запреты.
Однажды вечером разразилась буря. Костя, играя в мяч, разбил огромную хрустальную пепельницу, подарок Геннадию от коллектива. Раздался звон бьющегося стекла и сразу топот тяжелых шагов. Геннадий, багровый от ярости, влетел в комнату.
– Ты что, скотина мелкая, натворил?! – его голос сорвался на вопль.
– Пап, я нечаянно! – взвизгнул Костя.
– Нечаянно?! Я тебя научу быть аккуратным!
Он схватил мальчишку за руку, с силой швырнул его на диван, и, не раздумывая, сорвал с себя широкий кожаный ремень с тяжелой пряжкой. Марина, побледневшая, бросилась вперед:
– Гена, подожди, он же еще маленький!
– Отойди! – рыкнул он, отпихивая ее плечом. – Это мой сын и его я воспитываю сам. А ты не лезь.
И началось. Ремень со свистом наносил удары не по мягкому месту, а по спине, по ногам, по всему, куда попадало. Костя выл нечеловеческим, раздирающим душу воем. Таня, прижавшаяся к стене, ревела в голос. Аня стояла как вкопанная, ее тело сковал ужас. Она видела, как под тонкой футболкой брата проступали багровые полосы, как он корчился, пытаясь увернуться. А отчим, тяжело дыша, не останавливался. Казалось, он не просто наказывал, а изливал злость на весь мир через это маленькое, беззащитное тело.
– Будешь знать, как мои вещи трогать! Будешь помнить! – его слова сливались со свистом ремня и дикими криками.
Когда все закончилось, мужчина ушел на кухню. Мать, в слезах, кинулась к Косте, пытаясь прижать его к себе, но он вырывался, его тело билось в мелкой дрожи от боли и шока. Аня, не помня себя, выбежала из квартиры. Она летела вниз по лестнице, потом ехала на автобусе и снова бежала, пока не оказалась перед знакомой, теперь уже закрытой дверью в квартиру 34. Но у Ани был ключ.
– Бабуль! – ее голос сорвался на шепот, когда она, вся в слезах и соплях, ввалилась в прихожую.
Баба Шура, вязавшая у телевизора, вздрогнула, увидев ее. Она не спрашивала ничего, просто раскрыла объятия, и Аня уткнулась в ее костлявую грудь, давясь рыданиями.
– Он… он его ремнем… по спине… Костя кричал… а мама… мама не остановила… – выговаривала девочка обрывочно.
– Тише, тише, рыбка моя, – бабушка гладила Аню по волосам, и ее руки тоже задрожали.
– Я не хочу туда! Никогда! Он злой! Почему мама позволяет?!
– Мать твоя… – баба Шура тяжело вздохнула. – Наверное, считает, что так и надо. Что мужик в доме хозяин. Или боится. Ты ее не суди, Анька.
– Я не могу там быть! Я останусь с тобой!
– Нельзя, детонька. Тебе восемнадцати нет. Я уже пыталась у твоей мамки просить, чтобы тебя со мной оставила, когда мужика нашла. Она против. Закон на ее стороне.. – в голосе бабушки звучала выстраданная покорность. – Терпи, но запомни, что как стукнет восемнадцать сама сможешь решать, где жить. Дверь моя для тебя всегда открыта. Понимаешь? Всегда.
Аня поняла. Это был не просто совет. Это был завет выжить, дотянуть и сбежать.
Ее визиты к бабе Шуре стали и отдушиной. Она приходила, изливая весь накопившийся ужас, а бабушка слушала, кивала, варила какао, но всегда, по вечерам, неумолимо говорила: «Пора домой, Ань. Мать волнуется».
Иногда Аня приводила Таню и Костю – забитых, испуганных детей. Но баба Шура однажды, после такого визита, отвела ее в сторону. Глаза ее были строгими и печальными одновременно.
– Анечка, послушай меня хорошенько. Приходить ты можешь когда угодно. Но одна. Поняла? Одну тебя я и приголубить смогу, спрятать, накормить. Троих нет. У меня сил не хватит и ответственности. Это их дети. Мне они никто, я не имею права, понимаешь...
– Но им тоже плохо! – возмутилась Аня.
– Плохо, – согласилась бабушка безжалостно. – Мир несправедлив. Но ты должна выплыть. Хочешь им помочь потом, выплыви сначала сама.
Это был жестокий урок практического выживания, и Аня его усвоила. Она замкнулась в себе, научилась быть тенью в доме отчима. Училась на отлично – знала, что это ее единственный шанс. Наблюдала, как близнецы растут в атмосфере страха. Как Таня, живая и умная, превращается в запуганную, лживую девочку, которая врет, чтобы избежать наказания. Как Костя, некогда веселый сорванец, становится угрюмым, злым на весь мир подростком, который свою боль и унижение вымещает на кошках и более слабых одноклассниках. Отчим правил железной рукой, убежденный, что растит «нормальных людей, а не маменькина сынка и кисейную барышню». Мама пыталась как-то смягчить своего мужа, но ее попытки разбивались о стену его уверенности: «Не лезь не в свое дело! Одну ты уже разбаловала, – кивал он в сторону Ани, – этих не испортишь!»
День восемнадцатилетия Ани был не просто праздником, а днем стремительного бегства. Она просто собрала в чемодан свои вещи, которые уже лежали подготовленные и, дождавшись когда мама с отчимом уйдут, вышла из квартиры. Оставила на кухонном столе короткую записку: «Ушла жить к бабушке. Я взрослая и могу решать сама. Не пытайтесь вернуть».
Дрожащими руками она набрала код квартиры на втором этаже, толкнула знакомую дверь и появилась на пороге. Баба Шура стояла в своем стареньком халате. Она не удивилась. Просто кивнула.
– Ну, вот и пришла. Раздевайся. Покормлю тебя и будем разбирать чемодан.
Это было все. Больше ничего не нужно было говорить. Спокойная жизнь в квартире 34 стала для Ани бальзамом. Она поступила в институт на бюджет, подрабатывала репетиторством. Училась жадно, как будто знания были цементом, укрепляющим ее новую, самостоятельную жизнь. С матерью отношения стали холодно-формальными: редкие звонки, еще более редкие встречи. Отчима она больше не видела. Информация о семье доходила урывками, через случайные фразы матери: «Костю из школы чуть не выгнали», «Таня с какими-то подозрительными типами связалась», «У Гены на работе проблемы, злой как черт ходит».
Аня жила, строила свое будущее. И благодарность к бабе Шуре, к спасительнице, была тем фундаментом, на котором все держалось. Аня копила деньги не только на себя, но и на мелкий ремонт в бабушкиной квартире, на новые лекарства, на хорошие продукты. Это был ее долг, ее священная обязанность.
***
Геннадий сгорел быстро. Гипертонический криз, обширный инфаркт, два дня в реанимации – и все. Ему было всего пятьдесят два. На похороны Аня не пошла. Баба Шура, уже сильно сдавшая, посмотрела на нее поверх очков:
– Не пойдешь, осудят.
– Пусть осуждают, – спокойно ответила Аня. – Я ему ничего не должна.
После его смерти в семье матери все стало разваливаться на части. Марина, прожившая столько лет в тени сильной, деспотичной личности, оказалась полностью беспомощна. Ее попытки «воспитывать» уже взрослых, озлобленных детей проваливались мгновенно. Деньги, оставленные Геннадием, таяли с катастрофической скоростью.
Прошло пять лет. Аня уже работала в солидной фирме, получила повышение, подумывала о своей квартире и собиралась замуж, но не спешила съезжать от бабы Шуры, здоровье которой стало серьезно подводить. В один из дождливых вечеров раздался звонок в дверь. Не в домофон, а именно в дверь квартиры 34. Аня открыла. На пороге стояла Таня. Но это была не та испуганная девочка, и даже не нагловатый подросток. Это была уставшая, выглядевшая старше своего возраста женщина в потрепанной куртке, с тусклыми глазами и синяком под одним из них.
– Пустишь? – хрипло спросила она.
Аня молча отступила, впуская сестру. Баба Шура, сидевшая в кресле, лишь вздохнула. Таня прошла в комнату, неуклюже плюхнулась на стул.
– Чайку нальешь? – спросила она, не глядя ни на кого.
– Налью, – сказала Аня. – Что случилось?
– Что случилось… – Таня горько усмехнулась. – Все случилось, сестренка. Мамка наша окончательно рехнулась. Костик в тюрьму сел, избили с братвой кого-то, а тот в больничке крякнул. Я… – она махнула рукой. – Я с одним козлом жила, он меня бил. Выгнала его на прошлой неделе, а теперь и с квартиры выселяют – не платили полгода. Мамаша в истерике, ревет, говорит, что мы жизнь ей загубили. А денег нет, работы нормальной нет. Ни хрена нет.
В ее голосе была дикая злость. Злость человека, которого с детства ломали, а потом бросили, не научив ни стоять, ни идти.
– И что ты хочешь? – спросила Аня, ставя перед ней чашку.
– Хочу? – Таня дико рассмеялась. – Я хочу, чтобы этот ублюдок, который нас ремнем лупил, ожил и посмотрел, что из нас вышло! Посмотрел на свое воспитание! – Она ударила кулаком по столу, чашка подпрыгнула. – А пришла я к тебе за деньгами. На взятку, чтобы Костю хоть на условку выпустили. На первый месяц аренды какой-нибудь конуры. На еду, в конце концов!
– У меня нет таких денег, Таня, – тихо сказала Аня.
– Врешь! – сестра зло посмотрела на нее. – У тебя все есть! Работа, жизнь, бабка тут тебя оберегала! Тебе легко судить нас, сидя в своей чистой квартирке! Ты сбежала, а нас бросила в этой яме!
– Меня бабушка спасла, – холодно парировала Аня. – Мне некуда было бежать, кроме как сюда. А вам он был отцом...
– Не смей его отцом называть! – взревела Таня. – Он был тварь! И ты знаешь это! А мы… мы просто не знали, как по-другому. Нас не научили. Ты думаешь, я горжусь тем, какая я стала? Я себя ненавижу!
Она разрыдалась – некрасиво, всхлипывая и размазывая тушь по лицу. Баба Шура молчала, глядя в окно на моросящий дождь. Аня подошла к сестре, положила руку на ее дергающееся плечо.
– Денег на взятку я тебе не дам. Это бесполезно. Для Кости нужно адвоката нанимать, а не взятку давать. С арендой на месяц… я могу помочь. Но только на месяц. Потом устраивайся на любую работу. Уборщицей, официанткой. Я не смогу тянуть тебя, Таня. Я едва сама выплыла.
– Идиотка святая, – прошипела Татьяна, но в ее голосе уже не было злости, только безнадега. – Ладно, давай на месяц.
Аня принесла деньги. Таня, не глядя, сунула их в карман.
– Бабуль, – обернулась она к старой женщине. – Почему? Почему ты ее забрала, а нас нет? Мы тоже несчастные были.
Баба Шура медленно повернула к ней голову. Ее глаза были ясными и невероятно усталыми.
– Потому что, Танюша, ее я могла спасти. Одну. У меня хватило любви и сил только на одну. На вас… на вас уже не хватило. Да и права не было. Вы простите старуху, – она закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла.
Таня постояла, пошевелила плечами, будто давил на нее невидимый груз, и, не прощаясь, вышла. Аня подошла к окну, наблюдая, как сестра, сгорбившись, идет по мокрому асфальту, и исчезает в осеннем тумане.
– Правильно сделала, – тихо сказала баба Шура, не открывая глаз. – На месяц, не больше. Иначе повадится.
– Я знаю, бабуль.
– Она права в одном, – продолжила старуха. – Их не научили добру, и никто теперь не научит. Сломанные деревья не выпрямишь. Жаль их. Но жаль – не значит взвалить на себя.
– Я не возьму, – твердо сказала Аня. – Но и бросать совсем не буду. Буду пытаться… направлять. Если дадут.
Она подошла к бабушке, поправила плед на коленях старой женщины в кресле, которая когда-то, не задумываясь, распахнула дверь. Не для всех. Только для одной.