Кухонное окно было затянуто серой дымкой утреннего тумана, который казался отражением внутреннего состояния Кати. Она аккуратно расставляла фамильный фарфор на крахмальной скатерти, стараясь, чтобы звяканье чашек не выдало дрожь в руках. Сегодня был особенный день — утро перед шестидесятилетием Тамары Андреевны, её свекрови.
Тамара Андреевна вошла в столовую так, словно это была сцена Большого театра, а не обычная квартира в центре города. На ней был шелковый халат цвета глубокого изумруда, а безупречная укладка намекала на то, что стилист заходил к ней еще на рассвете.
— Катенька, деточка, — голос свекрови был паточно-сладким, что всегда предвещало бурю. — Ты не забыла добавить капельку сливок в мой кофе? Врачи говорят, черный кофе в моем возрасте — это слишком агрессивно.
— Конечно, Тамара Андреевна. Всё как вы любите, — Катя выдавила улыбку, подавая чашку.
Андрей, муж Кати, забежал в комнату, на ходу застегивая запонки. Он поцеловал мать в щеку и рассеянно приобнял жену.
— Мам, ты уже решила, где мы завтра ужинаем? Ресторан «Олимп» подтвердил бронь на пятьдесят человек.
Тамара Андреевна величественно отпила глоток и поставила чашку. Её взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользнул по Кате. На Кате было простое трикотажное платье песочного цвета, купленное на распродаже три года назад. Чистое, выглаженное, но безнадежно «недорогое».
— Насчет «мы», Андрюша... — протянула Тамара Андреевна. — Здесь возникла небольшая заминка. Понимаешь, это не просто семейный ужин. Будет элита города: мэр, чета Салтыковых, владельцы «Арт-Галереи». Это вечер определенного уровня. Статус, лоск, безупречный вкус...
Она сделала паузу, и в столовой повисла звенящая тишина. Катя почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Мам, ты о чем? — нахмурился Андрей.
— Я о том, дорогой, что твоей жене просто нечего надеть. Будем честны. — Тамара Андреевна посмотрела на Катю с притворным сочувствием. — Мои подруги придут в кутюре. А ты, Катенька... Твой гардероб больше подходит для похода в библиотеку или за хлебом. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко, ловя на себе оценивающие взгляды. И я не хочу краснеть, объясняя гостям, почему невестка сына выглядит как его экономка.
Слова ударили Катю в грудь, выбивая воздух. Она посмотрела на мужа, ожидая защиты. Но Андрей лишь отвел глаза, поправляя галстук.
— Кать, ну... мама в чем-то права, — пробормотал он. — Там действительно будет специфическая публика. Может, тебе и правда лучше остаться дома? Отдохнешь, посмотрим кино в воскресенье, только мы вдвоем. Зачем тебе этот официоз?
— «Нечего надеть»? — тихо переспросила Катя. Голос её дрожал, но не от слабости, а от подступающего к горлу горького кома. — То есть, я недостаточно хороша для твоего праздника, Тамара Андреевна?
— Дорогая, — свекровь поднялась, расправляя плечи. — Дело не в том, хороша ты или нет. Дело в обертке. В нашем кругу обертка значит всё. Ты милая девочка, но ты — как ромашка в букете орхидей. Либо ты соответствуешь, либо ты не участвуешь. Я решила: завтра ты остаешься дома. Это мой подарок самой себе — вечер без неловких моментов.
Тамара Андреевна вышла из комнаты, оставив после себя шлейф дорогих духов и ледяного презрения. Андрей чмокнул жену в висок:
— Не обижайся на неё, у неё стресс перед юбилеем. Вечером закажем пиццу, окей?
Дверь захлопнулась. Катя осталась одна в пустой столовой. Она посмотрела на свои руки — тонкие, изящные, с аккуратным, но дешевым маникюром. Она вспомнила, как три года назад бросила художественную академию, чтобы выйти замуж за Андрея и помогать ему строить карьеру, экономя на себе, чтобы они могли позволить себе первый взнос за квартиру.
«Ромашка в букете орхидей», — пронеслось в голове.
Слеза скатилась по щеке и упала в чашку с недопитым кофе Тамары Андреевны. Но вслед за первой слезой пришла не истерика, а странная, холодная ясность. Обида, копившаяся годами — от мелких замечаний до открытых оскорблений — вдруг превратилась в лед. Твердый, прозрачный и очень острый.
Катя подошла к зеркалу в прихожей. Она увидела в нем бледную женщину с потухшим взглядом.
— Элита, значит? — прошептала она своему отражению. — Тебе нечего надеть?
Она вспомнила о старой визитке, которая пылилась в её кошельке уже два года. Визитка её сокурсницы по академии, которая когда-то говорила: «Катя, у тебя божественное чувство ткани и цвета. Если решишь вернуться в мир моды — только свистни».
Катя решительно подошла к шкафу, вытащила старую заначку, которую откладывала «на черный день», и схватила сумочку.
— Черный день настал, Тамара Андреевна, — сказала она в пустоту квартиры. — Но не для меня.
Она не знала, где возьмет платье за 24 часа. Она не знала, как попадет на праздник, куда ей закрыт вход. Но в одном она была уверена: завтра вечером в ресторане «Олимп» будет только одна женщина, на которую будут смотреть все. И это будет не именинница.
Улица встретила Катю резким ветром, но она его не заметила. Внутри неё разрасталось пламя, которое было жарче любого летнего солнца. Она крепко сжимала в кармане визитку, края которой уже обтрепались. «Марина Власова. Ателье "Стихия"».
Два года назад Марина была её самой близкой подругой в Академии. Они вместе мечтали покорить подиумы Парижа, пока Катя не влюбилась в Андрея. Тогда ей казалось, что любовь — это тихая гавань, ради которой можно пожертвовать амбициями. Тамара Андреевна тогда мягко, но настойчиво убедила её, что «художники — это вечно голодные маргиналы», а «жене серьезного бизнесмена нужно быть тенью своего мужа». Катя послушно стала тенью. Но сегодня тень решила обрести плоть.
Ателье Марины располагалось в мансарде старого кирпичного здания. Поднимаясь по крутой лестнице, Катя чувствовала, как сердце колотится о рёбра. Когда она толкнула тяжелую дубовую дверь, на неё обрушился хаос: рулоны шелка, манекены, обрывки лекал и запах крепкого эспрессо.
— Мы закрыты на примерку для… — Марина, стоявшая с булавками во рту перед моделью, осеклась. — Катя? Катерина? Глазам не верю!
Через пять минуту они уже сидели в углу на потертом кожаном диване. Марина слушала рассказ подруги, и её тонкие брови взлетали всё выше.
— И она правда сказала, что ты «ромашка»? — Марина возмущенно фыркнула, залпом допивая кофе. — Эта старая фурия всегда отличалась отсутствием такта, но это уже за гранью. А Андрей? Просто промолчал?
— Он предложил заказать пиццу, — горько усмехнулась Катя. — Марин, у меня есть всего сутки. И сумма… — она выложила на стол конверт с накоплениями. — Я знаю, что для твоего уровня это копейки. Но мне нужно что-то, что заставит их всех замолчать.
Марина посмотрела на конверт, потом на Катю. В её глазах зажегся профессиональный азарт. — Деньги оставь на такси. У меня есть кое-что получше. Помнишь наш дипломный проект? Твои эскизы «Лунного затмения»?
Катя кивнула. Это была коллекция, которую она так и не закончила. — Полгода назад я отшила один экземпляр по тем чертежам. Для выставки. Платье из итальянского шелка-дюпиона. Цвет — «ночная гроза». Оно сложное, Кать. Оно требует не просто тела, а характера. Идем.
Когда Марина расчехлила манекен в глубине мастерской, Катя ахнула. Платье не было вызывающим. В нем не было страз или кричащего золота, которое так обожала Тамара Андреевна. Оно было глубокого, почти черного синего цвета, который при движении отливал серебром. Асимметричный крой, открытое одно плечо и шлейф, который струился по полу, словно живая вода.
— Обувь и украшения — это полдела, — строго сказала Марина, заставляя Катю встать на подиум. — Главное — то, что у тебя в глазах. Если ты придешь туда с видом побитой собаки, даже это платье тебя не спасет. Мы сделаем из тебя не просто гостью. Мы сделаем из тебя загадку.
Весь оставшийся день прошел как в тумане. Марина вызвала своего лучшего стилиста и визажиста. Пока Кате накладывали маски, корректировали форму бровей и колдовали над волосами, она чувствовала, как слой за слоем с неё сходит старая кожа. Кожа «удобной» невестки, которая всегда говорит «да» и никогда не просит добавки.
— Знаешь, в чем проблема Тамары? — спросил стилист Макс, нанося на веки Кати мерцающие тени. — Она застряла в девяностых. Для неё роскошь — это когда «дорого-богато». Она не понимает, что настоящая роскошь — это дистанция и достоинство. Мы сделаем тебе «холодный макияж». Фарфоровая кожа, четкие стрелки и губы цвета выдержанного вина. Ты будешь выглядеть как королева, которая зашла на огонек к подданным.
Катя смотрела в зеркало и не узнавала себя. Из глубины отражения на неё глядела женщина с острыми скулами и пронзительным взглядом. В ней больше не было робости.
Вечером она вернулась домой поздно. Андрей уже спал, разметавшись на их широкой кровати. На кухонном столе лежала пустая коробка из-под пиццы и записка: «Завтра уезжаю в ресторан пораньше, помогу маме с гостями. Не скучай, любимая».
«Любимая», — Катя смяла записку и выбросила её в ведро. Любимых не оставляют дома, потому что у них нет «правильного» платья.
Утро юбилея началось с тишины. Катя методично готовилась. Она не суетилась. Каждый жест был выверен. Она аккуратно упаковала платье в чехол. Её план был прост и дерзок: она не придет к началу. Она не будет стоять в очереди с поздравлениями, выслушивая колкости. Она появится в самый разгар вечера, когда все тосты будут сказаны, а внимание гостей начнет рассеиваться.
В 19:00 Андрей прислал сообщение: «Мама в восторге от декора. Тут все Салтыковы и пресса. Хорошо, что ты не поехала, тут слишком шумно и пафосно. Целую».
Катя прочитала сообщение, стоя перед зеркалом в полном облачении. Платье сидело как влитое, обнимая её фигуру и подчеркивая тонкую талию. Высокий разрез при каждом шаге приоткрывал стройную ногу в туфле на тонкой шпильке. На шее сияла тонкая нить жемчуга — единственное, что осталось ей от бабушки и что Тамара Андреевна всегда называла «старьем». Сейчас, в сочетании с авангардным платьем, этот жемчег выглядел как высший пилотаж винтажного стиля.
Она вызвала такси премиум-класса. Садясь в машину, она поймала взгляд водителя в зеркале заднего вида — в нем было неприкрытое восхищение и почтение.
— В «Олимп», — коротко бросила она.
Подъезжая к ресторану, она увидела яркие огни и толпу фотографов у входа. Красная дорожка была расстелена для «элиты». Катя глубоко вздохнула, выпрямила спину и почувствовала, как внутри закипает холодный адреналин.
Она знала, что Тамара Андреевна сейчас царит в центре зала, принимая комплименты своему «безупречному вкусу». Она знала, что Андрей стоит рядом с матерью, исполняя роль идеального сына. И она знала, что через пять минут этот выверенный спектакль будет разрушен.
Катя вышла из машины. Вспышки камер ослепили её на мгновение, но она не зажмурилась. Она пошла вперед, и шелк её платья зашуршал по асфальту, как чешуя сказочного змея.
— Девушка, ваш пригласительный? — преградил путь охранник у дверей.
Катя медленно сняла темные очки и посмотрела ему прямо в глаза. — Я не гостья, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Я — главное событие этого вечера. Пропустите.
Охранник замешкался, сраженный её уверенностью, и отступил. Катя толкнула массивные двери золоченого зала. Музыка, смех и звон бокалов на мгновение стихли, когда она замерла на пороге, освещенная софитами.
Огромный зал ресторана «Олимп» утопал в золоте и аромате лилий. Огромные хрустальные люстры дробили свет на тысячи мелких искр, которые отражались в бокалах с шампанским. Тамара Андреевна, одетая в тяжелую парчу цвета старого золота, стояла на невысоком подиуме рядом с огромным тортом. Она только что закончила благодарственную речь, и зал взорвался аплодисментами.
— И помните, — пропела она в микрофон, — стиль — это не то, что вы покупаете. Это то, с чем вы рождаетесь. Это порода!
Андрей стоял чуть позади, вежливо улыбаясь. Он чувствовал легкое облегчение от того, что Кати здесь нет. Ему было стыдно признаться себе, но слова матери о «библиотечном платье» занозой сидели в голове. Он любил жену, но в этом блестящем мире она всегда казалась ему серым пятнышком на ярком холсте.
И в этот момент тяжелые двери в дальнем конце зала распахнулись.
Сначала наступила тишина у входа. Она распространялась по залу, словно круги по воде от брошенного камня. Гул голосов затихал, головы гостей синхронно поворачивались к дверям. Тамара Андреевна, не понимая, в чем дело, осеклась на полуслове.
По ковровой дорожке шла женщина. Нет, это была не просто женщина — это было воплощение ночной стихии. Темно-синий шелк её платья поглощал свет люстр, отдавая взамен мягкое, лунное сияние. Каждый её шаг был выверен, бедра покачивались с ленивой грацией хищницы, а шлейф за спиной напоминал шлейф кометы.
— Кто это? — прошептала госпожа Салтыкова, супруга медиамагната. — Какое платье… Это же явно индпошив, уровень парижских ателье.
Катя шла через зал, не глядя по сторонам. Её взгляд был прикован к подиуму, где застыла свекровь. У Тамары Андреевны медленно открылся рот, а бокал в руке опасно наклонился. Она не узнавала эту женщину. Точнее, её мозг отказывался сопоставить образ «серой мышки» Кати с этой роковой красавицей.
Андрей сделал шаг вперед, его лицо вытянулось от шока. — Катя?.. — его голос прозвучал в наступившей тишине слишком громко.
По залу пронесся шепоток: «Это невестка? Та самая? Но говорили же…»
Катя подошла к самому подиуму. Она не суетилась, не оправдывалась. Она просто остановилась, глядя на свекровь снизу вверх. Свет софитов подчеркивал безупречные линии её лица и холодный блеск в глазах.
— С днем рождения, Тамара Андреевна, — произнесла Катя. Её голос, усиленный акустикой зала, звучал низко и бархатисто. — Вы были правы: этот вечер требует особого уровня. Я решила, что не могу позволить себе пропустить такой триумф… вашего вкуса.
Тамара Андреевна наконец обрела дар речи. Её лицо под слоем пудры пошло красными пятнами. — Ты… как ты смеешь? — прошипела она, наклоняясь к невестке. — Кто дал тебе право приходить сюда после того, что я сказала? И где ты взяла эти тряпки?
— Эти «тряпки», как вы выразились, — Катя чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка была острее скальпеля, — результат моего таланта, который вы так долго пытались закопать. Это платье сшито по моим эскизам.
В этот момент к ним подошел высокий мужчина с проседью на висках — Виктор Громов, главный меценат города и владелец сети модных домов. Весь вечер он скучал, лениво перекидываясь фразами с гостями, но теперь в его глазах горел неподдельный интерес.
— Простите, что перебиваю семейную сцену, — Громов слегка поклонился Кате. — Я не мог не подойти. Я коллекционирую редкие вещи и редкие таланты. Девушка, это платье — шедевр. Крой, работа с фактурой… Вы сказали, это ваш эскиз?
Тамара Андреевна попыталась вклиниться: — Виктор Сергеевич, это просто недоразумение, моя невестка иногда балуется шитьем…
— Молчите, Тамара, — мягко, но властно оборвал её Громов, не сводя глаз с Кати. — Я профессионал и вижу разницу между «баловством» и гениальностью. Как вас зовут, прекрасная незнакомка?
— Екатерина. Екатерина Леонова, — ответила она, гордо вскинув подбородок. Фамилию мужа она намеренно опустила.
— Екатерина, — Громов взял её за руку и запечатлел на ней легкий поцелуй. — Вы украли этот вечер. С вашего позволения, я бы хотел пригласить вас на танец. А после мы обсудим, почему такой талант до сих пор прячется в тени этой… — он окинул взглядом позолоченный зал и застывшую Тамару, — …весьма почтенной, но предсказуемой роскоши.
Оркестр, почуяв смену настроения, заиграл чувственное танго. Громов вывел Катю в центр зала. Андрей попытался подойти к ним, но его перехватила мать, вцепившись в его рукав мертвой хваткой. Её лицо превратилось в маску ярости.
— Она позорит нас! — шептала Тамара. — Посмотри на неё, она танцует с Громовым! Она выставила меня дурой перед всеми! Сделай что-нибудь!
Но Андрей не двигался. Он смотрел на жену так, словно видел её впервые. Он вдруг понял, что все эти годы не просто не замечал её красоты — он помогал матери тушить её внутренний свет. И сейчас, в объятиях другого мужчины, Катя выглядела абсолютно счастливой и… чужой.
Танго было коротким, но для Кати оно стало переходом в другую реальность. Она чувствовала на себе сотни взглядов: завистливых, восхищенных, недоуменных. Она видела, как фотографы, которые раньше снимали только именинницу, теперь нацелили все объективы на неё.
Когда музыка стихла, Громов не отпустил её руку. — У вас есть визитка? — спросил он.
— У меня есть нечто большее, — Катя посмотрела на подошедшего Андрея и на кипящую от злости свекровь. — У меня есть свобода, которую я только что обрела.
Она повернулась к мужу. Андрей выглядел растерянным, он протянул к ней руку: — Кать, пойдем за столик, нам надо поговорить… Ты выглядишь потрясающе, я не знал…
— Ты многого не знал, Андрей, — спокойно перебила его Катя. — Например того, что любовь не требует, чтобы один человек исчезал ради комфорта другого. Тамара Андреевна сказала, что мне нечего надеть. Но на самом деле, мне больше нечего здесь делать.
Она сняла с пальца обручальное кольцо — тонкое золото, которое когда-то казалось ей символом счастья, — и аккуратно положила его в бокал с шампанским, который свекровь всё еще держала в дрожащей руке.
— Оставьте себе на память об этой «ромашке», — добавила Катя.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как пузырьки шампанского лопаются в бокале. Катя развернулась и пошла к выходу. Она не бежала, не оглядывалась. Она знала, что за дверями этого ресторана её ждет холодный ночной воздух, неизвестность и… Марина, которая ждет её в машине.
— Екатерина! — Громов догнал её уже у самых дверей. — Завтра в десять в моем офисе. Не опаздывайте. Мы будем обсуждать вашу первую коллекцию.
Катя кивнула, коротко улыбнулась и вышла в ночь. Вспышки камер преследовали её до самой машины, но она больше не ослепляли её. Она сама стала источником света.
Прошел ровно год. Год, который для Кати вместил в себя целую жизнь.
Париж встретил её мелким дождем, который казался не унылым, а освежающим. В воздухе пахло кофе, мокрым асфальтом и тем самым неуловимым предчувствием успеха, которое бывает только перед большим триумфом. Катя стояла за кулисами роскошного зала в отеле «Ritz», прислонившись лбом к прохладной стене.
— Катрин, пять минут до начала! — звонкий голос Марины вывел её из оцепенения.
Марина, ставшая теперь её правой рукой и бессменным директором модного дома «Ekaterina L.», выглядела безупречно в строгом черном костюме. Она подбежала к подруге, поправляя на ней невидимую пылинку.
— Ты готова? Весь глянец здесь. Громов в первом ряду сияет как начищенный самовар. А еще… — Марина замялась, глядя в планшет. — Там они. Купили билеты через третьих лиц.
Катя едва заметно вскинула бровь. Ей не нужно было уточнять, кто такие «они».
— Пусть смотрят, Марин. Сегодня вход открыт для всех, кто способен оценить красоту. Даже для тех, кто раньше видел в ней лишь «неправильную обертку».
В зале погас свет. Зазвучала музыка — нежная, переходящая в мощные басы, напоминающая звук ломающегося льда. На подиум вышли модели.
Это была коллекция под названием «Освобождение». Ткани, которые казались тяжелыми, на свету становились прозрачными. Цвета перетекали от пепельно-серого к ослепительно белому и глубокому синему. Это была история женщины, которая пробивается сквозь кокон чужих ожиданий к собственной сути.
В десятом ряду, в тени огромной колонны, сидели двое.
Тамара Андреевна за этот год заметно сдала. Её когда-то властное лицо осунулось, а дорогой костюм висел на плечах, словно чужой. Рядом с ней сидел Андрей. Он выглядел как человек, который долго не спал: под глазами залегли тени, в волосах пробилась первая седина.
Когда на подиуме появилась финальная модель в платье, напоминающем то самое, «ночное», в котором Катя пришла на юбилей, Тамара Андреевна судорожно вздохнула.
— Она всё-таки сделала это, — прошептала свекровь, и в её голосе впервые за десятилетия прозвучала не злость, а горькое восхищение, смешанное с завистью. — Посмотри, Андрей… Весь мир у её ног.
Андрей не отвечал. Он не мог оторвать взгляда от конца подиума, куда под шквал аплодисментов вышла Катя.
Она не была похожа на ту женщину, которая когда-то подавала кофе со сливками. В ней не осталось и тени покорности. Она была воплощением спокойной силы. На ней был белоснежный брючный костюм идеального кроя, а на шее — та самая бабушкина нить жемчуга. Теперь этот жемчуг не казался «старьем» — он выглядел как символ преемственности и достоинства.
Катя обвела взглядом зал. На мгновение её глаза встретились с глазами Андрея. Он невольно подался вперед, в его взгляде читалась мольба, надежда, невысказанное «прости». Но Катя смотрела сквозь него. Для неё он был лишь частью декорации прошлого, которое она переросла, как тесное платье.
После показа в гримерке было тесно от цветов и шампанского. Репортеры перебивали друг друга, вспышки камер слепили глаза. Виктор Громов пробился сквозь толпу и крепко обнял Катю.
— Я знал, что не ошибся, — прошептал он ей на ухо. — Ты — легенда, Катя. Твои продажи после сегодняшнего взлетят до небес.
— Дело не в продажах, Виктор, — улыбнулась она. — Дело в том, что я больше не боюсь быть собой.
Когда суета немного утихла, и Катя вышла к черному входу, чтобы сесть в машину, она увидела Андрея. Он стоял у стены, не решаясь подойти. В руках он держал скромный букет её любимых когда-то белых анемонов.
— Катя, подожди! — он сделал шаг навстречу. — Я… я просто хотел поздравить. Это было невероятно.
Катя остановилась. Она посмотрела на него без ненависти, без обиды — и это было для него самым страшным ударом. Равнодушие ранит больнее ярости.
— Спасибо, Андрей. Рада, что тебе понравилось.
— Мама тоже здесь, — быстро заговорил он, словно боясь, что она уйдет. — Она… она очень изменилась. Она постоянно спрашивает о тебе. Мы совершили ошибку, Кать. Огромную ошибку. Я всё осознал. Может быть… мы могли бы попробовать поужинать? Просто поговорить? Без неё. Только мы.
Катя посмотрела на часы, затем на него. В её голове пронеслись воспоминания: как она плакала в пустой столовой, как экономила на себе, чтобы купить ему дорогие часы на годовщину, как её выставляли за дверь собственного дома.
— Знаешь, Андрей, — тихо сказала она. — Год назад твоя мать сказала мне одну очень важную вещь. Она сказала, что стиль и статус — это то, чему нужно соответствовать. Тогда я думала, что она говорит о одежде. Но теперь я понимаю: она говорила о масштабе личности.
Она мягко отстранила букет, который он пытался ей вручить.
— Мы с тобой просто стали разного масштаба. Ты остался в том золоченом зале, где важно, кто в чем пришел. А я ушла в мир, где важно, кто ты есть на самом деле. Нам больше не о чем говорить.
— Но я люблю тебя! — почти крикнул он ей вслед.
Катя уже садилась в автомобиль. Она обернулась и в последний раз посмотрела на мужа.
— Нет, Андрей. Ты любишь ту женщину, которую видишь сейчас на обложках журналов. А ту Катю, которая любила тебя, ты сам позволил уничтожить. Прощай.
Машина тронулась, унося её вглубь парижских улиц, залитых огнями. Катя откинулась на кожаное сиденье и закрыла глаза.
В её сумочке зазвонил телефон. Это была Марина:
— Кать, ты не поверишь! Звонили из оргкомитета Недели моды в Милане. Они хотят закрывать сезон твоим показом.
Катя улыбнулась. Она вспомнила слова свекрови: «Тебе нечего надеть».
— Скажи им, что мы принимаем приглашение, — ответила она. — И добавь: у нас есть, что показать этому миру.
В ту ночь Тамара Андреевна долго сидела в своем роскошном, но пустом доме, перелистывая свежий номер модного журнала. На обложке была Катя. Заголовок гласил: «Екатерина Леонова: Женщина, которая сшила свою судьбу сама».
Тамара Андреевна подошла к зеркалу. На ней был всё тот же дорогой халат, но в отражении она увидела лишь одинокую, стареющую женщину, которая за своим снобизмом просмотрела настоящее сокровище. Она поняла, что элита — это не те, кто носит шелка, а те, кто умеет из пепла обид создавать шедевры.
А Катя… Катя больше не оглядывалась. Её гардероб теперь был полон самых дорогих тканей мира, но самым ценным её нарядом было её достоинство. Наряд, который невозможно купить, но который никогда не выходит из моды.
