Рассказ: «Водка с привкусом тридцатилетия»
Глава 1: Юбилей
Тридцать лет. Юбилей, который принято встречать с улыбкой, строить планы, чувствовать расцвет сил. Екатерина встречала его одна, у старого кухонного стола. Перед ней стояла бутылка дешёвой водки, «беленькой», как ласково называла она её сама и её круг общения. Рядом – солёный огурец, одиноко лежащий на пустой тарелке.
Она сделала большой глоток, морщиться уже разучилась. Жгучая влага растеклась по пищеводу, сузившемуся от утренней тошноты, и принесла долгожданное тепло, первую порцию успокоения. Екатерина взглянула на своё отражение в тёмном окне. Из темноты на неё смотрела опухшая женщина с землистым цветом лица, в спутанных грязноватых волосах. В глазах – не осознание трагедии, а лишь туманная обида на весь мир. Привлекательная, стройная Катя, разбивавшая в школе сердца, осталась на старых фотографиях, которые дочь, Алина, давно убрала с глаз долой.
Мысленно она вернулась не в школьные годы, а ещё дальше – в двенадцать. Деревня у бабушки, запах сена и навоза. Взрослые за столом, громкие, краснолицые. Дядя Витя, с усмешкой: «Чё глаза пялишь, Катька? На, смочи горло!» И протянутая стопка с мутной, пахнущей сивушным маслом жидкостью. Она выпила, задохнулась от жгучего ужаса, а потом заслушалась разного рода похвалы в свой адрес. «Молодец! Наша кровь!» Это была не шалость, не проба. Это был обряд посвящения. В мир, где горе лечили стаканом, радость отмечали бутылкой, а любовь измеряли градусом.
Мамы не было уже двадцать лет. Её не стало, когда Кате было десять. Пьяная драка у ларька, чей-то нож, крики, милиция… Отец со временем запил окончательно, беспробудно. И покинул этот мир несколько лет назад. Официально – «острая сердечная недостаточность». Неофициально – сердце, отравленное суррогатом, просто остановилось.
В семнадцать – первая любовь, вернее, её грубая пародия, и две полоски на тесте. Брак, крики, побои, развод. Потом ещё два мужа. Один – такой же пьяница, как она сама, второй – тихий, но сбежал через год, не выдержав вечного «загула». А между ними и после – вереница ухажёров, знакомых по распиву, чьё внимание измерялось количеством принесённой выпивки. От третьего, Ромы, который продержался дольше всех, родился сын, Арсений. И тогда Екатерина, словно выполнив необходимую биологическую функцию, окончательно сдалась. Заботу о малыше, как когда-то о ней самой после смерти отца, она возложила на свою первую дочь, Алину. Девочке было двенадцать, но в её глазах стояла не детская обида, а холодное понимание и смирение.
Стук в дверь вывел её из оцепенения. Резкий, нетерпеливый.
–Кать, открывай! С душой пришёл! – голос Василия, соседа-собутыльника.
Екатерина тяжело поднялась, поправила растянутый халат. На кухне, за стенкой, тихо завозилась Алина, убаюкивая брата. Девочка даже не выглянула. Она знала, что сейчас начнётся. Начнётся снова.
Екатерина открыла дверь. В проёме стоял Василий с двумя пластиковыми бутылками в руках. От него пахло перегаром и немытым телом.
–С годовщиной тебя, – хрипло ухмыльнулся он.
Она шагнула назад, впуская его в дом, в свою жизнь, в бесконечный, порочный круг. Дверь закрылась, заглушив тихий плач ребёнка из соседней комнаты. Бутылка на столе уже не казалась одинокой. Призраки за её плечами – призрак матери, призрак отца, призрак её прошлой жизни – грустно наблюдали за началом очередного пиршества.
Главы 2: Линия разлома. Точка невозврата.
Тусклый рассвет застал Екатерину спящей лицом на липком кухонном столе, рядом с опрокинутой пустой бутылкой. В квартире стояла гробовая тишина, та особенная, виноватая тишина, что наступает после шума и скандала. Василия давно не было. Последнее, что помнила Катя – его хриплый смех и тяжёлая рука, упавшая на её плечо. Потом – провал.
Боль, раскалывающая череп, заставила её застонать. Она попыталась приподняться, и мир поплыл. В горле стоял знакомый привкус медной проволоки и стыда. Из спальни доносилось ровное, негромкое бормотание: Алина читала сказку Арсению. Спокойный, ровный голос дочери резанул по нервам острее, чем солнечный свет из окна.
Екатерина, пошатываясь, побрела в ванную. Ледяная вода не освежила, а лишь чётче проявила контуры кошмара в зеркале. Мешки под глазами, трещинка в углу опухших губ – возможно, от чьего-то неловкого движения. Она смахнула тёплую, бессмысленную слезу.
– Мама.
Екатерина вздрогнула. Алина стояла в дверях, прижимая к себе Арсения. Лицо девочки было бесстрастным, как маска. Только в глубине глаз тлела усталая искра презрения.
– Что? – хрипло выдавила Екатерина, отворачиваясь.
–У Арсения закончились памперсы. И денег нет. Вчера ты… ты отдала последние Василию, чтобы он сходил... ну сама знаешь за чем...
В голосе Алины не было упрёка. Был холодный отчёт, констатация факта. И от этого было в тысячу раз больнее.
– Найдётся… – пробормотала Екатерина, судорожно роясь в кармане халата, будто надеясь обнаружить там чудом сохранившуюся купюру.
–Ничего не найдется, – тихо, но чётко сказала Алина. – Я пропущу два дня в школе. Найду какую нибудь подработку, например буду раздавать листовки с рекламой. Хотя бы на памперсы хватит.
Она произнесла это с такой взрослой,обречённой серьёзностью, что у Екатерины внутри всё сжалось в комок жгучей ненависти. Не к дочери. К себе. К этому миру. К Василию, сбежавшему на утро. Ненависть, которую можно было затопить только одним способом.
– Не валяй дурака, – просипела она. – У Ромы займу. Он же все таки отец Арсения.
–Ты звонила ему месяц назад, – напомнила Алина. – Он сказал, что больше ни копейки не даст, пока ты не завяжешь. И забрать сына грозился.
Угроза,которая когда-то вызывала приступ истерики, теперь лишь слабо кольнула. Сына… Он был скорее обязанностью, смутным напоминанием о другой, почти нормальной жизни, которая не задалась. Главное сейчас было другое – унять тряску в руках, заглушить голодную сухость во рту, которая не имела ничего общего с желанием есть.
– Придумаем, – отрезала Екатерина, пытаясь проскользнуть мимо дочери в коридор.
Алина не отстранилась.
–Мама, хватит. Посмотри на себя. Посмотри на него, – она мягко толкнула Арсения вперёд. Мальчик удивлённо смотрел на мать большими, не по-детским серьёзными глазами.
–Отстань! – крикнула Екатерина, и её голос, хриплый и сиплый, сорвался на визг. – Не учи меня жить! Я всё для вас! Всю жизнь на вас положила!
Эти заезженные, фальшивые слова повисли в воздухе. Алина просто покачала головой. В её молчании был приговор.
–Я схожу к бабушке – сказала Алина. – Может она даст денег на памперсы. Это была бабушка по линии отца, с которой у Алины были прекрасные отношения.
Екатерина осталась стоять посреди коридора, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов. Каждая секунда отдавалась в висках невыносимой болью. Мысли путались, в голове звенело. Она метнулась на кухню, с отчаянной надеждой начала рыться в шкафах – а вдруг, вдруг осталась где-то недопитая бутылка, хотя бы глоток, чтобы протянуть до вечера, пока не «придумается» что-то с деньгами.
Но шкафы были пусты. Вычищены Алиной до неё пробуждения. Бессильная ярость затмила сознание. Екатерина с размаху швырнула на пол пустую кастрюлю, которая с оглушительным грохотом покатилась по линолеуму. В комнате испуганно заплакал Арсений.
И тут её взгляд упал на старую сумку, висевшую в прихожей. Сумку, которую она не использовала годами. Сердце екнуло. С памятью алкоголика была беда, но некоторые тайники, созданные в моменты «трезвого состояния», могли жить в подсознании годами. Дрожащими руками она расстегнула молнию. Под стопкой старых квитанций лежала запылённая, но полная бутылка «бормотухи». Некреплёное вино, которое она купила, кажется, ещё до рождения Арсения и забыла. Дешёвое, кислое, но оно было спасением.
Она с торжеством вытащила бутылку, прижала её к груди, как драгоценность. Слёзы благодарности навернулись на глаза. Мир снова обрёл смысл и перспективу. Острые углы действительности можно было снова сгладить, боль – усыпить.
В этот момент домой вернулась Алина. Она увидела мать, обнимающую бутылку, увидела её сияющее, внезапно помолодевшее от предвкушения лицо. И что-то в девочке надломилось. Окончательно и бесповоротно.
– Ну вот, – сказала Алина ледяным, чужим голосом. – Ожила.
Она повернулась и,не оглядываясь, вышла из квартиры, тихо прикрыв дверь. Екатерина даже не обернулась на звук щелчка замка. Она уже откручивала крышку. Ей было всё равно. Сейчас главным был первый глоток, который смоет стыд, страх, беспомощность и горечь в глазах дочери. Который вернёт её в единственное безопасное место, что у неё осталось – в тёплый, непробиваемый туман забвения.
Линия разлома между двумя мирами – миром живых и миром умирающих – прошла по этой кухне. И Екатерина сделала свой выбор, шагнув в привычную, уютную пропасть.
Глава 3: Последний день.
Она проснулась от тишины. Не той густой, давящей тишины после пьянки, а непривычной, пугающей. В квартире не слышно было ни плача Арсения, ни сдержанных шагов Алины, ни даже скрипа кровати, когда та ворочалась, не в силах уснуть. Было пустота.
Екатерина поднялась с дивана. Голова гудела, но уже знакомой, привычной болью, которую можно было перетерпеть. Она прошлась по квартире. Детская комната – пуста. Шкафчик с немногочисленными вещами Арсения – полупустой. На столе в кухне лежала записка, написанная твёрдым, не по-детски уверенным почерком Алины: «Забрала Арсения. Не ищи. Сказала соцработнику, что ты пьёшь и нас бросаешь. Они будут проверять. Если хочешь его когда-нибудь увидеть – лечись. Алина».
Листок задрожал в её руках. Сначала накатила волна бессильной ярости. Как она посмела? Выгнать родную мать из жизни своих детей? Украсть сына! Потом пришёл страх, холодный и липкий. «Сказала соцработнику… Они будут проверять…». Мир, тот внешний, официальный мир, от которого она годами отгораживалась бутылкой, теперь ломился в её дверь с бумагами и вопросами.
И тогда, сквозь ярость и страх, пробилось что-то ещё. Острый, жгучий укол чего-то, что она не чувствовала годами – стыда. Не мимолётного утреннего стыда пьяницы, а глубокого, всепоглощающего стыда за прожитые годы. Он обжёг изнутри. Впервые за долгое время она посмотрела вокруг не как хозяйка, а как посторонняя. Грязь, пустые бутылки под раковиной, засаленные шторы, запах затхлости и перегара. Это был не дом. Это была скорлупа, консервная банка, в которой она медленно разлагалась заживо.
«Лечись».
Одно слово. Оно зависло в воздухе, как приговор и как спасательный круг одновременно. Может, и правда? Сорок лет даже не было. Мама не дожила. Папа не дожил. А она… она ещё жива. Алина умная. А Арсений… какой он сейчас?
Слеза, солёная и горькая, скатилась по щеке и упала на записку, размывая синие чернила. Внезапный порыв, слабая, но искра надежды заставила её двинуться. Она судорожно собрала с тумбочек и из карманов мелочь, нашла пару смятых купюр в книге, которую не открывала лет десять. Деньги не на бутылку. Деньги на… на что? На чай, на еду? Нет. На таблетки. В рекламе говорили, есть такие, отвращают алкоголь. В аптеке дадут. Надо только дойти.
Она умылась, надела самое чистое, что нашла, и вышла на улицу. Солнце ударило в глаза, заставив щуриться. Мир казался слишком ярким, слишком громким, слишком быстрым. Прохожие обходили её стороной, и она читала в их взглядах то самое отражение, которое видела в окне. Она шла, сжимая в потной ладони деньги, бормоча про себя: «Аптека. Таблетки. Алина увидит. Арсений…».
Дорога лежала мимо небольшого магазинчика «У дяди Васи». Там она покупала всегда. Василий-хозяин, не тот собутыльник, а другой, всегда встречал её понимающей усмешкой и сразу протягивал «беленькую» через прилавок, не спрашивая.
И вот она стоит перед витриной. В аптеку ещё идти и идти, а тут – знакомый порог. Ноги будто приросли. Рука сама потянулась к деньгам. В горле пересохло, заныла та самая «сухость», знакомая до боли, до паники. Мысли спутались. «Сначала… одну для храбрости. Чтобы силу иметь лечиться. Одна не считается. А потом прямо из магазина пойду в аптеку».
Она толкнула дверь магазина.
–Катюха! Долго не было! – хрипло приветствовал её хозяин, уже поворачиваясь к полке с водкой.
–Всё как обычно? – уточнил Василий, уже ставя бутылку на прилавок.
Екатерина молча кивнула.Кивнула, предав ту искорку, что теплилась в груди. Предав Алину, Арсения, саму себя. Она протянула дрожащие руки, обхватила холодное стекло, как обнимала когда-то детей. Бутылка была тяжёлой и удивительно родной.
Она не пошла домой. Она пошла к реке, к той самой тихой заводи, где в детстве ловила с отцом карасей. Села на старый, полугнилой причал. Открутила крышку. Первый глоток обжёг, второй уже принёс долгожданное успокоение, смывая и стыд, и страх, и глупые надежды. Мир снова стал мягким, понимающим, всё прощающим.
Она пила, глядя на воду. В тёмной глади заводи отражалось осеннее небо и её собственное лицо. И ей почудилось, что в глубине видны другие лица. Мама, молодая и красивая, с синяком под глазом. Отец, смеющийся с поднесённой к губам рюмкой. Она, Катя, двенадцатилетняя, с отвращением и гордостью глотающая самогон. Все они были здесь, в этой чёрной, спокойной воде. Все, кто когда-то начал этот путь.
Бутылка опустела. Тепло разлилось по телу, погасив последние угрызения. Стало легко и пусто. Бесконечно пусто. Она потянулась к воде, чтобы поймать отражение матери, потеряла равновесие. Падение было тихим и мягким. Холодная вода сомкнулась над головой, не вызывая паники, а лишь принимая в свои тёмные, убаюкивающие объятия.
Через два дня рыбаки нашли тело у другого берега. В кармане – пустая бутылка да намокшая записка с одним словом: «Лечись».
На похороны, организованные социальной службой, пришла только Алина с маленьким Арсением на руках. Девочка смотрела на опущенный в землю гроб без слёз. Только когда священник произнёс: «Упокой Господь её душу…», она крепче прижала к себе брата и прошептала ему на ухо, больше для себя:
–Всё кончилось, Арс. Теперь всё будет по-другому.
Она отвела глаза от могилы и посмотрела на сырую осеннюю дорогу,ведущую из кладбища. Ей нужно было спешить – оформлять документы, чтобы теперь жить с бабушкой, которая согласилась взять к себе и Арсения. Жить, помня о тихой, тёмной воде, что забрала её мать. Помня, чтобы никогда не подойти к этой заводи близко.
А ветер гнал по небу низкие тучи, и холодная рябь бежала по поверхности воды, стирая все отражения.
Теги:
Творчество, ЗОЖ, алкоголь это вред, алкоголизм, пьянство, жизнь в глубинке, драма, трагедия.