Часть 1. НУ У ТЕБЯ И ВИДОК
Анна стояла у плиты, помешивая куриный бульон. Вторые сутки голова раскалывалась, тело ломило, а в горле будто поселилась наждачная бумага. Но суп не помешает сам себя, сын не доберется сам на тренировку, младшая — в сад, а муж… Муж Сергей уже второй час смотрел спортивный канал, закутавшись в плед.
— Ань, а есть скоро? — раздался из гостиной голос, привыкший к тому, что его слушают.
— Минут через десять, — ответила Анна, и от собственного хриплого звука ей стало жалко себя.
Она разлила суп по тарелкам, позвала всех к столу. Села последней, с трудом глотая горячее. Сергей, уплетая за обе щеки, бросил:
— Что-то ты совсем скисла. Таблетку выпей.
Она кивнула. Таблетку. Панацея. Она выпила ее утром, и еще одну в обед. Они не работали. Работали только её ноги, руки и чувство долга, вшитое в подкорку.
Вечером температура поднялась до 39. Анна, дрожа, доползала до детской, чтобы проверить, спит ли дочь. Сергей, проходя мимо, остановился.
— Ну у тебя и видок. Ложись уже, с ума что ли сошла?
— Надо Машу проверить, — прошептала Анна.
— Справится без тебя. Иди.
Он произнес это с легким раздражением, как говорят непослушной собаке. Анна послушно поплелась в спальню. Ей было все равно. Ей хотелось только одного: чтобы мир исчез, растворился в тишине и темноте.
Часть 2. Я НЕ ВЕРНУСЬ ДОМОЙ
А наутро мир не растворился. Он сузился до размеров больничной палаты. Врач скорой, которую вызвал уже перепугавшийся Сергей, мрачно констатировал: «Грипп, осложнение. Госпитализация». Анна почти не сопротивлялась. Ее отвезли, уложили, поставили капельницу. Блаженная, отрешенная пустота наконец наступила.
Палата была на три человека, её соседками были две женщины лет под пятьдесят. Первые сутки Анна просто спала, просыпаясь только на уколы. На второй день к ней вернулось осознание. Она лежала и смотрела в потолок, слушая тихий разговор у окна.
— …и говорю ему, Миш, я после операции, я двигаться не могу. А он: «Так поесть то можно приготовить». Я плакала, — голос был спокойным, усталым.
— Мой, когда у меня желудок прихватило, к друзьям ушел, сказал: «Ты ж лежишь, чего мне дома торчать». А я за сыном в сад ползла, — отозвался второй голос.
Анна медленно повернула голову. Женщины у окна пили чай из одинаковых кружек.
— Простите, — хрипло сказала Анна. — Вы… о чем это?
Женщины обернулись. Та, что говорила про операцию, с теплой улыбкой ответила:
— Да вот, мужей обсуждаем. А ваш как-нибудь чудит? Меня, кстати, Лида зовут. Это Наталья.
— Анна, — представилась она.
Разговор завязался сам собой. Они говорили не о болезнях, а о жизни, которая эти болезни вызывала. О вечной готовке «чего-нибудь вкусненького», о «неумении» найти носки, помыть пол или просто пожарить яичницу. Их истории были как калька с жизни Анны, только детали другие.
— А мой, когда сам с температурой 37,2 падает, как подкошенный, — вдруг выдала Анна, — требует градусник, ойкает, чтоб я бульончик процедила. А я вот тут лежу второй день, а он… даже не позвонил.
— Не позвонил? — возмутилась Наталья. — А дети?
— Свекровь забрала. Сказала, чтоб я не волновалась, — Анна усмехнулась. — Волноваться-то как раз и не о чем. Тихо. Никого не надо обслуживать.
В палате повисла тишина. Потом Лида тихо сказала:
— Я после больницы домой не вернусь.
— А куда вы? — удивилась Анна.
— К сестре. На месяц. Сказала ему, чтобы разбирался сам. Пусть попробует. А там посмотрим.
Анна слушала, и в ее груди, рядом с физической болью, начало шевелиться что-то новое. Не злость. Не обида. А холодная, ясная решимость.
Часть 3. БУНТ
На пятый день её выписали. Сергей приехал за ней на машине. Встретил у ворот больницы, помог сесть.
— Ну что, оклемалась? — спросил. — Дома уже бардак. И Машка по тебе скучает.
Анна смотрела на убегающие назад фонари. Она чувствовала слабость, но в голове была кристальная чистота.
— Сергей, — сказала она тихо. — Дома я буду отдыхать.
— Ну, конечно, отдохни денек, — махнул он рукой.
— Не денек. Три. И, возможно, больше. Я не буду готовить, убирать и проверять уроки. Ты взрослый человек.
— Ань, да ладно тебе, — засмеялся он нервно. — Я же работаю!
— И я работаю. Дома. Без больничных и отгулов. Но сейчас — у меня официальный больничный лист. И я его продлеваю. Самостоятельно.
Он хотел что-то сказать, но посмотрел на неё. Она смотрела прямо перед собой, и её лицо было спокойным, как у той женщины, Лиды, из палаты №3. Таким он его не видел давно.
— Это что, бунт? — попробовал он пошутить.
— Нет, — Анна повернулась к нему и улыбнулась. Улыбка была легкой, почти невесомой. — Это выздоровление. Постепенное. Начинаем с малого: сегодня твоё дежурство по кухне. Я верю, ты справишься. Суп приготовить — не бойлер чинить.
Машина ехала сквозь мокрый город. Дождь стучал по крыше. А в тишине салона зарождался новый, незнакомый Сергею мир. Мир, в котором у его жены, наконец, появилась своя территория. Свой, отвоеванный у вселенской катастрофы под названием «быт», покой. И это было только начало.