Говорят, девяностые были временем больших возможностей, но это точно не про тайгу. За первые два года работы егерем в Витимском заповеднике я нашёл три трупа. Первый замёрз от собственной глупости, пытаясь разбогатеть на слухах. Второй замёрз от чужой совести, став её заложником. А третий… Третий искал не я. Он сам меня нашёл. И с его появлением я понял, что в тайге есть тайны, которые лучше не беспокоить.
Меня зовут Виктор Верхотуров, мне 48 лет. Я здесь родился и вырос, как и мой отец, и мой дед. Мы были промысловиками, работали в госпромхозе, били соболя, жили по таёжным законам — всё было просто и понятно. А потом, в девяностые, страна, в которой мы жили, кончилась. Госпромхоз закрыли. Всё пошло прахом. Кто-то спился, кто-то уехал в город искать счастье. А я не смог. Куда мне ехать?
Мой дом здесь. И чтобы в нём остаться, я пошёл в егеря — не по призванию, а от безысходности. Чтобы защитить то единственное, что у меня осталось: от хаоса и чужих жадных людей. Мой участок — это почти четыреста квадратных километров дикой земли в самом сердце Витимского заповедника.
Кордон по документам называется «Угрюмый», но все свои знают его как «Красная речка». До управления заповедника отсюда — с неделя ходу по реке, если погода позволит. Связи нет никакой. Вокруг только горы, болота и тайга до самого горизонта. Люди здесь — редкость. Поэтому каждая встреча — это событие. И не всегда хорошее, особенно в наше время. Здесь свои законы, и доверять можно только себе и доверенному ружью.
Поздней осенью тайга всегда замирает, готовится к долгому сну. Но в тот год тишина была другой. Она была тяжёлой, напряжённой. Будто сама земля затаила дыхание в ожидании беды. И эта беда уже шла по моему участку.
Это было в конце октября девяносто шестого, по первым заморозкам, когда я шёл вдоль ручья Студёной в самом дальнем углу своего участка. Места даже по нашим меркам — глухие. Воздух уже пах зимой, а под ногами похрустывал тонкий лёд, затянувший за ночь лужи. Тишина стояла такая, что казалось — слышен, как дятел работает за километр. И вот в этой звенящей тишине я заметил то, чего здесь быть не должно.
Что-то синее под припорошённой снегом корягой у самой воды. Я остановился и по привычке, не чуя особой опасности, скинул с плеча свою старенькую тулку. Постоял так минут пять, вслушиваясь в тишину, но не услышал ничего, кроме монотонного гула ветра в голых лиственницах. Подошёл ближе и сразу понял: «городской».
Видно было и по тонкой баллоневой куртке, и по стоптанным осенним ботинкам, которые для тайги совсем не годятся. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, будто просто прилёг отдохнуть. Снег под ним не растаял — это значило, что остыл он уже давно. Ни следов борьбы, ни крови, ни звериных отметин. Было ясно, что он не боролся за жизнь, а просто шёл, пока были силы, а потом лёг и сдался. Тайга таких не любит.
Проверил карманы, как по инструкции положено — не из любопытства. В рюкзаке почти пусто: окаменевшая от мороза буханка хлеба, до отсыревшие спички. А вот в нагрудном кармане нашёл то, зачем он сюда пришёл: старую, затёртую до дыр километровку семидесятых годов и размокший конверт с письмом. Буквы расплылись от влаги, но отдельные слова прочитать можно было: «Единственный шанс — никому не верь». И ещё: «Лежит выше сухого лога».
Я присел на корточки рядом, отхлебнул из фляги горячего чая. Пар обжёг лицо. Смотрел на этого бедолагу и думал. Сообщать о такой находке в управление я не стал, понимая, что это и бесполезно, и глупо. Бесполезно, потому что до весны его отсюда никто вывозить не станет. А глупо, потому что на одну официальную группу придут три неофициальных — стервятники.
Я убрал его карту и письмо к себе в карман, а тело присыпал лапником. Не по-христиански, конечно, но так его хотя бы зверь не растащит. Нужно было возвращаться на кордон и решать, что делать с тайной, которую этот человек принёс на мою землю.
До избы было шесть часов ходу, и я впервые за много лет чувствовал, как по спине ползёт холод, не имеющий к морозу никакого отношения.
Вернувшись на кордон, первым делом растопил старенькую буржуйку. Изба, мой единственный дом, всегда встречала меня запахом остывшего дыма, смолы и сухих трав. И этот запах давал чувство покоя. В этот вечер всё было иначе. Я достал из кармана чужую карту и письмо, разложил их на столе под неровным светом керосиновой лампы. Эти два клочка бумаги, принесённые извне, будто отравили воздух в моей берлоге. Покоя больше не было.
Карта оказалась старой советской километровкой — из тех, что печатали для геологов и военных. Подробная, но уже пожелтевшая от времени. Район, небрежно обведённый карандашом, я знал хорошо: «Хребет Покатистый». Глухомань, где и медведь не всегда ходит, а склоны усыпаны курумником — живыми камнями, готовыми в любой момент поехать из-под ног. Местные его стороной обходили — гиблое место.
Письмо же почти расползлось от влаги, но я разобрал главное. Речь шла о каком-то дедовом деле, о самолёте. И тут я вспомнил. Не то чтобы вспомнил, а скорее всплыл из памяти обрывок отцовского рассказа, услышанного ещё в детстве, долгой зимой у раскалённой печи. Будто в семидесятых здесь, в районе Покатистого, искали почтовый Ан-2, пропавший с радаров, да так и не нашли. Тогда об этом много говорили, а потом забыли, как забывается всё, что не приносит ни денег, ни еды.
Я снова посмотрел на карту. Значит, не просто байка.
Следующие пару дней я ходил по участку с удвоенной осторожностью. Проверял путики, осматривал солонцы. Но больше прислушивался, всматривался. Искал не зверя, а человека. А на третий день я их нашёл. Не самих людей, а их след. В сырой ложбине у Медвежьего ручья, где земля ещё не до конца промерзла, я наткнулся на чёткие отпечатки. Протектор дорогой — не наш, вроде натовских ботинок. Шли двое, тяжело гружёные. Это было видно по тому, как глубоко они вдавливали каблук в грунт. Ступали след в след, аккуратно стараясь не ломать веток — профессионалы.
Я прошёл по их тропе с километр, пока не вышел на место ночёвки. Костёр жгли малый, в ямке, чтобы не дымил, и только из сухого ольховника. Вокруг ни соринки, ни фантика. Уходя, даже угли землёй присыпали. Если бы не две стреляные гильзы от карабина СКС, что я нашёл в ручье, можно было бы подумать, что здесь никого и не было. От этих едва заметных следов по спине прошёл холодок. Эти люди знали тайгу и пришли сюда не на прогулку. И оружие у них было не для охоты.
А ещё через день появилась вторая группа. Их я сначала услышал. С севера из-за перевала донёсся мерзкий, натужный вой снегохода «Буран». Этот звук рвал тишину, как грязная тряпка. Я сразу понял: чужие. Никто из местных не станет в это время года понапрасну жечь драгоценный бензин и распугивать зверя.
Позже я вышел на их след и только головой покачал. Широкая, наглая колея, проложенная на пролом через молодой ельник. Они не искали троп — они перли вперёд, как у себя дома, оставляя за собой рваные раны на теле тайги. На месте их стоянки я не стал даже долго задерживаться — противно было. Пустые консервные банки, пачка из-под «Беломора», бутылка из-под дешёвой водки. Варвары. Идиоты, которые считают, что сила и наглость заменяют ум. Но от этого они не становились менее опасными.
Я сел на поваленную лиственницу, достал флягу. Чай уже остыл, но я сделал несколько глотков. Картина теперь была ясна. За тем, что летело в старом Ан-2, охотятся как минимум двое. Одни — тихие и опасные профессионалы-призраки. Вторые — шумные и не менее опасные дилетанты, саранча. И те, и другие сейчас рыскали по моему участку, превращая его в пороховую бочку.
Моя тайга перестала быть моим домом. Она стала чужой территорией. А я оказался прямо посредине.
Ночи стали длиннее и тревожнее. Сон был чуткий, рваный. Я просыпался от каждого треска полена в остывающей печи, от воя ветра в трубе. И каждый раз казалось, что я слышу чужие шаги. Ждать, пока эти две своры столкнутся, было нельзя. Они бы перегрызлись прямо у самолёта, оставив после себя гильзы, кровь и трупы, и тайга бы ещё долго помнила эту грязь. А потом победитель, кто бы им ни оказался, пришёл бы за единственным свидетелем — за мной.
Решение пришло не сразу — оно вызрело за эти бессонные ночи. Простое и единственно верное: я должен был найти самолёт первым и уничтожить то, за чем они охотятся. Лишить их приза, как выбивают кость из пасти дерущихся собак.
Утром, ещё затемно, я закинул в рюкзак сухари, термос, патроны и вышел, плотно притворив за собой дверь. Я шёл на Хребет Покатистый не той тропой, по которой пошли бы чужаки — не по руслу ручья, а траверсом, по склону, используя складки местности. Путь был длиннее и тяжелее, зато я мог видеть всё, что происходит внизу, оставаясь невидимым.
Через три часа тяжёлого подъёма по курумнику, от которого гудели ноги, я вышел на нужный уступ. Воздух здесь был разреженный, холодный и пробирал до костей. Я лёг за россыпью камней, от которых несло вековым холодом, и достал старый армейский бинокль. И почти сразу его увидел.
Через восемьсот метров ниже по склону, в глубоком распадке, зажатый между скал, темнел скелет самолёта. Он лежал там почти тридцать лет, врос в землю, и сама тайга пыталась его спрятать, укутав деревьями и мхом. Он был похож на кости доисторического зверя, погибшего вдали от всего мира. Зрелище было одновременно и величественное, и жуткое.
Спуск занял почти час. Ноги скользили на осыпи, приходилось цепляться за голые корни деревьев. У самого самолёта я замер, снова прислушался. Тишина. Только ветер посвистывал в рваных дырах дюралевой обшивки, будто кто-то выдыхал изнутри. Внутри пахло тленом, ржавчиной и замёрзшим металлом: истлевшие почтовые мешки, останки пилотов. Я не стал их тревожить — пусть покоятся с миром. Меня интересовал тяжёлый металлический ящик, вмонтированный в пол кабины.
Замок проржавел намертво, но поддался нескольким точным ударам обуха топора. Я с усилием откинул тяжёлую крышку. Сердце на миг замерло. Никакого золота. Никаких пачек с деньгами. Внутри, в специальных герметичных тубусах, лежали аккуратно свёрнутые рулоны геологических карт и толстые полевые журналы — подробные, с отметками, сделанными от руки. И на одном из листов, под грифом «Секретно», был нанесён план богатейшего месторождения полиметаллических руд.
Вот оно, настоящее сокровище. Не слухи, а точное знание. Проклятие, способное превратить эти горы в карьер.
И в этот момент я их услышал. Сверху, со склона, послышался хруст ветки и приглушённый мужской голос — профессионалы. А почти сразу снизу из распадка донёсся треск и недовольная ругань — варвары на своём «Буране». Они пришли. Все трое: охотники, добыча и я. Времени на раздумья не было.
Я схватил тубусы с картами — самое ценное и самое опасное. Остальное меня не интересовало. Ветер, как и всегда в этом распадке, тянул вниз по склону. Я вытащил из рюкзака бересту для растопки и огниво. Под ногами лежал огромный завал сухого валежника — идеальное топливо. Чиркнула сталь, посыпались искры, и сухая береста занялась мгновенно. Я подсунул её под нижние, самые сухие ветки. Сначала робко, а потом, подхваченное ветром, пламя жадно вцепилось в сухие стволы. Повалил густой, едкий, смолистый дым. Он не поднимался вверх, а стелился по земле белой рекой, заполняя распадок, как вода наполняет ведро.
Я слышал удивлённые крики, потом ругань, надсадный кашель. Они были ослеплены и дезориентированы. А я, пригнувшись, уже шёл по узкой звериной тропе вдоль скалы, которую никто из них не мог знать. Я уходил, оставляя их в рукотворном аду сражаться с дымом и друг с другом.
На кордон я вернулся только через сутки, сделав большой крюк и убедившись, что за мной нет хвоста. Усталость валила с ног. В ту ночь я долго сидел у раскалённой печи, слушая, как гудит в трубе ветер. На столе передо мной лежали карты — чужая тайна, чужая жадность.
Я смотрел на ровные линии и цифры, которые стоили жизни тому городскому парню и могли стоить жизни ещё многим. Это знание могло сделать меня богачом — продать их тем, кто придёт следующими, и уехать из этой глуши, из этой нищеты девяностых. Но я смотрел на огонь в печи и понимал, что тогда я стану одним из них — одним из тех стервятников, от которых я решил защищать свой дом.
Одну за другой я скармливал карты огню. Плотная бумага нехотя занималась, корчилась, чернела, превращаясь в пепел. И вместе с ней сгорало проклятие Покатистого хребта. Я потушил лампу и лёг. В избе снова пахло покоем.
Но я знал, что это затишье временное. Я стёр эту карту, но не сотру слухи и память. Война за тишину только начиналась. Но это уже совсем другая история.
Ноябрь в наших краях — месяц призраков. Уже не осень, но ещё и не настоящая зима. Снег то ляжет тонким саваном, то снова сойдёт, обнажая промёрзшую, гулкую землю. Дни короткие и серые. Тайга затихает, копит силы перед долгими морозами.
В одну из таких серых недель я отправился на дальний западный край своего участка — на Сохатый кряж. Нужно было проверить состояние старых солонцов и подправить крышу на одном из зимовий перед тем, как всё окончательно завалит снегом.
Я шёл уже второй день, и к полудню поднялся на вершину кряжа, откуда мой участок был виден как на ладони. И именно тогда, окинув взглядом знакомые до последнего дерева лощины и перевалы, я увидел то, чего быть не должно. Из лощины, по которой протекал ручей Глухариной, тянулась тонкая, почти невидимая сизая струйка дыма.
Я замер, приложив к глазам бинокль. Дым шёл точно из того места, где стояла старое зимовье госпромхоза — изба, в которой я сам не был уже года два, а то и три. Знал, что крыша там прохудилась, а печь дымила безбожно. И уж точно знал, что ни у кого из инспекторов не было планов идти в ту сторону до весны.
Сердце пропустило удар, а потом забилось ровно, по-деловому. Любопытство в нашем деле — чувство опасное. Но работа есть работа. Я поправил лямки рюкзака и изменил маршрут. Не стал спускаться напрямую на пролом — это работа для дураков. Я сделал крюк в пару километров, чтобы зайти к зимовью с подветренной стороны, двигаясь по густому ельнику, который скроет и звук, и запах.
Примерно за километр до избы я начал находить следы их деятельности. Молодое, сырое дерево, срубленное с отчаянием, кора содрана. Щепки разлетелись во все стороны. Так работает человек, который не знает, что для хорошего жара нужен сушняк, а не живое дерево. Дальше — тропа к ручью. Не тропа даже, а целая дорога, вытоптанная до грязи. Сразу было видно, что ходят здесь часто и не таясь. Дилетант. Или человек, которому было совсем не до таёжной науки.
Саму избу я обошёл по широкой дуге. Дверь висела на одной петле. Из трубы всё так же лениво тянула дымком. Я нашёл удобное место в россыпи камней метрах в ста, откуда зимовье было как на ладони, и залёг. Достал термос, налил в крышку горячего чая. Ждать я умел.
Прошёл час, потом второй. Солнце уже начало клониться к закату, когда дверь избы скрипнула. На порог вышла женщина — худая и измождённая, в каком-то городском пальто, накинутом поверх вязаной кофты. Она зябко поёжилась, выплеснула ведро с помоями прямо под ноги и тут же скрылась внутри. Через некоторое время из трубы повалил густой чёрный дым — в печь подкинули сырых дров. А потом я услышал кашель. Детский, слабый, но надрывный. Он доносился изнутри глухо, но в морозном воздухе был слышен отчётливо.
Всё встало на свои места. Это не браконьеры и не беглые. Это семья. Беженцы из того мира, который трещал по швам за сотни километров отсюда.
Закон давал мне чёткие инструкции на этот счёт. Но, глядя на то, как в маленьком тусклом окне зимовья промелькнула тень ребёнка, я впервые в жизни не был уверен, что смогу поступить по закону.
Ясно было одно: разговор будет тяжёлым. Я дождался, пока сумерки начнут сгущаться, и только тогда поднялся с холодного камня. Не стал подходить к избе тайно, как вор. Я — егерь, представитель закона на этой земле, и прятаться мне было ни от кого. Я вышел из-за деревьев и пошёл к зимовью прямо, не таясь, чтобы они увидели меня издалека.
Снег похрустывал под валенками, и этот звук в вечерней тишине разносился далеко, работая лучше любого предупреждения. Я знал, что меня уже заметили, и давал им время подготовиться к встрече. На крыльцо я поднялся не торопясь и постучал в дверь костяшками пальцев — громко, уверенно.
За дверью на мгновение всё стихло, а потом раздалась тихая возня, приглушённый женский голос и раздражённый мужской шёпот. Наконец дверь со скрипом приоткрылась, и в узкой щели я увидел мужчину. Худой, с осунувшимся, небритым лицом и колючими загнанными глазами. В руках он держал старенькую одностволку ИЖ-17 — «берданку», как их у нас называли. Ствол смотрел в пол, но я видел, как побелели его костяшки на цевье. Он был готов скинуть её в любой момент.
— Берданку, — сказал я спокойно. — Представьтесь.
— Арсений, — ответил он хрипло. — А вы?
— Верхотуров, государственный инспектор. Это мой участок.
Говорил я спокойно, держа руки на виду, подальше от своего карабина за плечом. Мужчина молчал, только буравил меня взглядом. Тогда я, стараясь не делать резких движений, объяснил ему суть претензий. Рассказал про статус заповедной территории, про незаконное нахождение, про то, что по закону я обязан составить протокол. Каждое слово я произносил чётко, как будто зачитывал инструкцию, хотя внутри всё сжималось от неправильности происходящего.
Он криво усмехнулся, услышав про протокол, и заговорил — хрипло, сбивчиво. Это был не разговор, а монолог, выплеск всего, что у него накипело. Суть его речи, полной отчаяния и глухой обиды на весь мир, сводилась к одному: идти им некуда. Он говорил про закрытый завод в их городке, про месяцы без денег, про то, как продали всё, что было, чтобы просто кормить ребёнка. Спрашивал:
— Неужели вы, такой же мужик, не понимаете, что лучше умереть здесь, в тайге, от голода или пули, чем возвращаться в тот мир, который нас уже списал?
В этот момент из-за его спины выглянула женщина. Её лицо было серым от усталости, а в глазах стоял такой вселенский страх, что у меня самого что-то екнуло внутри. Она прижимала к себе маленькую девочку, закутанную в старое одеяло. Девочка снова закашлялась, и этот сухой, лающий кашель резанул по ушам хуже любого ругательства.
Я заглянул за их спины в полумрак избы, откуда пахло сыростью и болезнью. Увидел железную кровать, голые промёрзшие стены, закопчённую печь. И пустоту. Никаких припасов, никакой надежды. Я понял, что передо мной не нарушители, а люди на последней черте. Мой казённый язык инструкций был здесь неуместен и даже жесток.
Я пытался объяснить, что закон есть закон, что оставаться здесь, особенно с больным ребёнком, опасно, но слова звучали фальшиво даже для меня самого. Я видел, как в его глазах метнулся огонёк отчаяния, и он уже был готов к худшему. Тогда я замолчал. Пауза затянулась, и в тишине был слышен только треск дров в печи и слабое дыхание девочки.
Наконец я сказал, что вернусь завтра и что у них есть время подумать. Я не стал ждать ответа, повернулся и пошёл прочь от избы, чувствуя на спине два взгляда: один — полный ненависти, другой — молчаливой мольбы.
Я уходил в сгущающуюся тьму, и впервые за много лет моя работа казалась мне не защитой природы, а бессмысленной, узаконенной жестокостью.
Ночь обещала быть долгой. Ночь на кордоне прошла без сна. Я подбросил дров в буржуйку и сел за стол, подперев голову рукой, глядя, как пляшет по бревенчатым стенам неровный свет от керосиновой лампы. В голове снова и снова, как заевшая пластинка, прокручивался вечерний разговор.
Закон был на моей стороне. Простой, понятный, высеченный в камне инструкций. Я даже достал с полки потрёпанную зелёную папку с должностными обязанностями: «При обнаружении на территории заповедника посторонних лиц принять меры к их выдворению, составить протокол». Слова были холодные, бездушные и не имели ничего общего с загнанным взглядом мужика с ружьём и серым от ужаса лицом его жены.
Вся моя работа строилась на этих простых правилах. Это был порядок, который я защищал от хаоса девяностых. И сейчас, чтобы сохранить этот порядок, я должен был выставить на мороз семью с больным ребёнком.
Я пытался убедить себя, что это не моё дело, что я лишь винтик в системе, исполняю свой долг. Но перед глазами стояло не лицо нарушителя, а тень маленькой девочки, закутанной в тряпьё. Вспомнилась моя собственная дочь, когда ей было лет пять, как она однажды зимой заболела воспалением лёгких. Я помнил этот страх — липкий и холодный, когда ты готов отдать всё на свете, лишь бы твой ребёнок снова начал дышать ровно.
Этот образ отгонял все мысли о долге и инструкциях, оставляя после себя только глухую, ноющую тоску и чувство собственного бессилия.
За окном тем временем поднимался ветер. Сначала он тихонько посвистывал в трубе, а к полуночи уже завывал по-звериному, раскачивая старые лиственницы у кордона. Начался настоящий буран. Снег, сухой и колючий, летел почти горизонтально, залепляя окна плотной белой массой. Теперь вопрос решался сам собой: никто никуда не пойдёт, пока не утихнет стихия. Я почувствовал какое-то трусливое облегчение. Решение откладывалось. «Может, это и к лучшему», — думал я. «Будет время».
Но тайга решила иначе. Она не дала мне времени.
Продолжение следует...