Бывают такие споры среди историков. Одни говорят: нельзя применять современные слова к прошлому, это анахронизм. Нельзя говорить «наука» о XVII веке, нельзя говорить «революция», нельзя даже говорить «современный». Потому что у них этих понятий не было.
Но так ли это? Если копнуть, всё становится сложнее и интереснее. Вот слово «современный». Оно ведь и тогда существовало. Например, в книгах о военном деле эпохи Возрождения. Авторы чётко видели, что порох всё меняет - и называли свои методы «современными». В музыке тоже было разделение: музыка старая, одноголосая, и новая, полифоническая. Отец Галилея даже написал трактат «Диалог о старинной и современной музыке». На картах того времени уже изображали Америку и подписывали её как часть «современного» мира. Первым, кто начал писать историю как историю прогресса, был Джорджо Вазари. Его «Жизнеописания» художников - это рассказ о том, как искусство становилось всё лучше и совершеннее. А за ним подтянулись и математики. Они ведь часто общались с художниками, объясняя им законы перспективы. И тоже захотели показать, что их дело не стоит на месте. Так появилась мода на слово «новый» в названиях книг. Целый список можно составить:
- «Новая теория планет» (1472 г.)
- «Новая наука» (1537 г.)
- «Новая философия» (у Гильберта, около 1603 г.)
- «Новая астрономия» (Кеплер, 1609 г.)
- «Беседы о двух новых науках» (Галилей, 1638 г.)
- «Новые опыты, касающиеся пустоты» (Паскаль, 1647 г.)
- «Новые физико-механические опыты...» (Бойль, 1660 г.)
Фрэнсис Бэкон, главный проповедник идеи прогресса, назвал свои главные труды «Новый Органон» и «Новая Атлантида». Он прекрасно чувствовал пропасть между древностью и своим временем. Но вот что любопытно. Если «новый» - пожалуйста, то «современный» в философии почти не использовали. Потому что оно уже было занято. Для учёного того времени, скажем, Уильяма Гильберта, «современным философом» был... Фома Аквинский, живший за триста лет до него. Выходит, свою-то новую философию он не мог назвать современной - чтобы не путали со схоластикой. Ситуация стала меняться только к концу XVII века, когда разгорелись знаменитые «споры древних и новых». Постепенно слово «современный» начало приклеиваться к тому, что делали Декарт и Ньютон. А «старой философией» стали называть учение Аристотеля.
Вместе с этим пробивала себе дорогу идея прогресса. Полное название Королевского общества, основанного в 1660 году, звучало так: «Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе». А история этого общества, написанная Томасом Спрэтом, так и называлась - «История... и прогресса...». В 1661 году вышла книга с говорящим названием «Высшая точка: прогресс и развитие знания со времен Аристотеля». Люди начали чувствовать, что знание не просто копится, а движется вперёд. Роберт Бойль любил цитировать Галена: «Мы должны проявить смелость и выйти на охоту за истиной; даже если мы не найдем ее, то, по крайней мере, подойдем к ней ближе, чем теперь». Прогресс как охота, как путешествие. А ещё был язык открытий. Когда Галилей обнаружил спутники Юпитера, его сразу же сравнили с Колумбом и Магелланом. Он открыл новые миры. Это сравнение стало очень популярным. Учёные мыслили себя не как хранители древней мудрости, а как конкистадоры, покоряющие неведомые земли Природы. Роберт Гук, первый профессиональный учёный, писал так: человечество тысячи лет топталось на месте. Но теперь появилась «картезианская армия, дисциплинированная и регулярная», чтобы завоевать этот новый мир знаний. Он, конечно, преувеличивал стройность и дисциплину, но суть уловил верно: началось что-то необратимое. Его современник Джозеф Гленвилл фантазировал ещё смелее. Он предсказывал время, когда полёт на Луну будет обычным делом, а разговоры на расстоянии - проще, чем переписка. «Разговоры об открытии новой Земли... плавание, не видя звезд... - писал он, - история еще более абсурдная, чем полет Дедала». И ведь оказался прав. Они все - Гук, Гленвилл, Гоббс - чувствовали, что живут в эпоху великого перелома. Математик Джон Уоллис осторожно отмечал: «За последние сто лет натурфилософия добилась большего прогресса, чем за предыдущие столетия». Поэт Джон Драйден в 1668 году подвёл итог: «Разве не очевидно, что за эти последние сто лет... нам явилась почти новая Природа?» Он отсчитывал эти сто лет от 1572 года - года сверхновой Тихо Браге.
Вот так и выходит. Они не пользовались нашими словами «научная революция» или «прогресс». Но у них были свои, не менее сильные слова: новый мир, завоевание, охота за истиной, прилив, смывающий старый мусор. Они знали, что стоят на пороге чего-то грандиозного. Они строили корабль, даже не зная точно, как называется океан, в который им предстоит выйти. Но они уже чувствовали его солёный ветер. И это, пожалуй, даже важнее, чем просто найти правильное слово.