1. Река гнева
Топор блеснул – коротко, без замаха. Точный удар. Не по голове. По веревке.
Сухой трек лыка прозвучал громче, чем выстрел. Иван, стоявший на краю плота, лишь успел почувствовать, как мир уходит из-под ног. Невесомость. И ледяной шок – вода, хлестнувшая в лицо, в рот, под стёганый кафтан.
Он вынырнул, отчаянно зацепился за бревно. Сквозь пелену воды в глазах увидел: их плот, его плот, уже подхваченный быстрым течением, уносит в предрассветную муть. На нем – тёмные фигуры. Трое. Все меха. Весь порох. Всё продовольствие. И Семён.
Семён, «проводник», смотрел с кормы. Не кричал, не ухмылялся. Просто смотрел. Его лицо в сером свете было пустым, как камень с берега. Расчетливым. Животным. В нём не было ненависти – только холодная, простая арифметика выживания: трое сытых сильнее, чем четверо голодных. А один – и подавно.
Рев, который рвался из горла Ивана, застрял там комом. Он вис на скользком бревне, лёгкими полными ледяной Оби, а в ушах стоял тот самый, последний звук – сухой щелчок перерубленной петли. Звук предательства. Он жёг душу яростнее, чем стужа, сковывающая пальцы.
Куда плыть? Берег? Какой берег? Правый, левый? Он не знал. Безымянная протока где-то между Енисеем и Леной. Тайга стеной. И тишина – огромная, всепоглощающая, нарушаемая лишь плеском воды да бешеным стуком сердца в висках.
Остался один. С пустым бердышом за спиной, с ножом на поясе… и с этим взглядом. Со взглядом Семёна.
Как же так?..
2. Воля и служба
А начиналось всё в Енисейском остроге. Весна 1643-го. Воздух пахнет талым снегом, смолой и… тоской. Тоской по воле, по простору, по «новым землицам».
Иван Колобов, служилый человек, не из знатных. Из «охочих». Из тех, кого гнала за «Камень» (за Урал) не только государева воля, но и жажда. Жажда изменить свою судьбу, смыть серую пыль посадской жизни золотом песцовых шкурок.
Острог бурлил слухами. Шёпотом, словно крамолу, передавали из уст в уста: «…на востоке, за Ангарскими порогами, земля невиданная… Соболя там, сказывают, по веткам, как воробьи, сидят… Реки полны рыбы…».
И вот он стоит перед съезжей избой, слушая приказ воеводы. Сухой, как скрип пергамента, голос:
– …а вам, служилым и охочим людям, идти вверх по Тунгуске, приискивать неясачных людей и государев ясак с них имать… Землю под высокую государеву руку приводить…
«Приводить». Звучало красиво. Но Иван видел глаза тех, кто уже ходил «приводить». Пустые. Усталые. А иногда и не видел их вовсе – люди пропадали целыми ватагами.
Отряд собрался небольшой, пестрый. Четверо «государевых» – молодой Иван, бывалый Артемий, братья-промышленники Мишка и Гришка. И он – Семён Зырян. Проводник. Человек-загадка. Говорил на ломаном тунгусском, хантыйском, божился, что «все реки за спиной». Взгляд у него был цепкий, проницательный. Смотрел на людей, как на товар: оценивал выносливость, жадность, слабости. На Ивана смотрел дольше всех – будто видел что-то, чего сам Иван в себе не знал.
Первая трещина дала о себе знать ещё до выхода за частокол. Воевода назначил головой Артемия – «по службе». Но авторитетом, негласным, был Семён. Он знал дорогу. Он водил хлеб-соль с инородцами. Он был тем, от кого зависит – вернутся ли они с добычей или кости их белыми грибами прорастут в тайге.
– Ясак брать будем по совести, – сказал Иван у костра в первую же ночь, глядя на пляшущие языки пламени. – Не обижать зря. Договор – святое дело.
Семён, чинящий лыжу, лишь хмыкнул. Коротко, беззвучно.
– Договор, – процедил он наконец, не поднимая головы. – Он, Иван, на кончике ножа пишется. Кто острее – тот и писец.
Артемий мрачно молчал. Мишка с Гришкой переглянулись. Иван почувствовал, как между ними проползла невидимая черта. С одной стороны – «по совести» и «государева служба». С другой – «выживание» и «добыча».
И эта черта с каждым днём пути становилась всё глубже.
3. Дорога в ад
Тяжесть пути.
Тайга. Бесконечная, безжалостная, величественная. Она не враг. Она – стихия. Равнодушная.
Гнус – тучами. Он лез в глаза, в уши, в рот, жужжал безумным хором, выедая тело до крови. Распутица. По колено в ледяной жиже, вытаскивая завязшие зырянки. Голодные дни, «бескормица», когда съедали последние сухари и жевали сосновую кору.
Первая потеря настигла их у порога. Гришка, самый шустрый из братьев, поскользнулся на мшистом валуне. Тихий щелчок. Крик. И нога, вывернутая под неестественным углом. Они неделю ждали, пока спадет опухоль. Семён молчал, но каждый его вздох был красноречивее крика: «Обуза».
Гришка остался в маленьком зимовье с парой соболей «на пропитание». Уходили под его пристальный, полный укора и страха взгляд. Иван тогда впервые подумал: а не предательство ли это – бросить своего?
Тонкий лёд договора.
Их нашло стойбище тунгусов-орочонов. Не они нашли – их. Вышли из чащи бесшумно, как тени. Не с луками наперевес. С внимательными, изучающими лицами.
Семён заговорил первым. Ломано, жестикулируя. Показал железные котлы, бисер, иглы. Глаза старейшины, Шамаги, зажглись интересом. Но с недоверием.
Иван пытался быть… человечным. Улыбался детям. Помог починить сломанное копьё, показав, как насадить наконечник туже. Он выменял у Шамаги шкурку бобра на железный топор – честно, без обмана. А вечером у костра старик рассказал легенду. О Духе Великой Реки.
– Он спит в глубоком омуте, – ворчал сквозь трубку Шамага, а Семён переводил отрывисто, пропуская, как казалось Ивану, половину слов. – Шерсть у него – как серебряная рыба, глаза – как два месяца. Он хранит покой земли. Не буди его жадностью. Не мути воду гневом.
Иван слушал, зачарованный. Семён крутил в руках новую, только что выменянную соболью шкурку и смотрел в огонь. В его глазах отражались не духи, а рубли – твёрдая, весомая цена этой легенды.
Начало распада.
Добыча росла. Соболь, лиса, горностай. Меха пушистой горой лежали в лодках. И именно эта гора стала камнем преткновения.
– Делить здесь, – заявил Семён однажды вечером. – Чего тащить лишнее? Каждому своя доля – и вольная воля.
Артемий вспылил: «Ясак – государю! Всё в острог, там и делить!».
Мишка, оставшийся без брата, мрачно поддерживал Семёна: «Мы кровью добывали. Нам и решать».
Семён подошёл к краю. Он говорил тихо, но каждое слово било, как обух:
– Видел я следы вон там, за сопкой. Стойбище. Небогатое. Но молодых женщин… детей… много. Взяли бы полон. Я знаю, кому продать в Мангазее. Или обменять на лучшие меха. В десять раз окупимся.
Тишина повисла густая, как смола. Иван вскочил.
– Мы не разбойники! Мы – служивые! И люди мы, чёрт возьми, а не звери!
– А чем добыча зверя отличается от добычи человека? – холодно парировал Семён. – И тем, и другим торгуют. Здесь выживает тот, кто не брезгует. Ты хочешь быть праведником? Иди в монастырь. А здесь – тайга. Закон тут один: съешь, или съедят тебя.
Они не пошли на то стойбище. Но семя было брошено. Недоверие проросло ядовитым ростком. Теперь у костра сидели не четверо товарищей, а две враждебных партии: Иван с Артемием – и Семён с Мишкой. Их разделял не только огонь. Их разделяла пропасть. Между совестью и выгодой. Между службой и волей.
Между человеком и тем, кто им быть переставал.
4. Точка невозврата
Конфликт назрел, как нарыв. Он должен был прорваться.
И прорвался у той самой безымянной протоки. Они спорили о маршруте. Семён настаивал: плыть вниз, к «богатым стойбищам». Иван и Артемий – назад, в острог, сдать ясак.
– Ты боишься, – сказал Семён Ивану, и в его голосе впервые прозвучало открытое презрение. – Маменькин сынок. Тебе бы по лавке в городе сидеть, а не в землепроходцах ходить.
Артемий шагнул вперёд, и Мишка инстинктивно схватился за нож. Толчок. Удар. Несильный. Но Артемий поскользнулся на мокром бревне и ударился виском о скребок в лодке. Звук был тупой, страшный. Он рухнул на песок и не двинулся больше. Из виска сочилась тёмная струйка.
У Ивана похолодело внутри. Всё. Конец. Убийство своего. На глазах.
Семён наклонился, проверил пульс. Поднялся. В его лице не было ни паники, ни сожаления. Была стремительная, молниеносная оценка ситуации. Теперь их трое. Но Артемий был силой. Ивана же Семён, видимо, за силу не считал. А Мишка – свой, купленный обещанием двойной доли.
Взгляды их встретились. В глазах Семёна Иван прочитал приговор. Тот самый животный расчет.
Иван, ошеломлённый, отполз к связанным плотам, к их снастям. Он думал о мести, о справедливости… Он не думал о верёвке.
А Семён думал.
Быстро, без слов, он и Мишка погрузили основную добычу на один плот. Иван очнулся, когда услышал скрежет дерева по песку.
– Что вы делаете? Стой!
Он бросился к ним. И вот тогда Семён обернулся. В его руке был топор. Не для Ивана. Для единственной связующей их нити.
Удар. Треск. Провал в ледяную бездну.
Предательство свершилось.
5. Падение в бездну и борьба за выживание
Первые часы – животный ужас. Паника. Он выбился на берег, дрожащий, промокший насквозь. Кричал им вдогонку. В пустоту. Ответом была лишь усмешка эха да шелест тайги.
Потом пришло отчаяние. Холодное, липкое. Сиди и жди смерти. Легко.
А потом – гнев. Яростный, сжигающий. Он выжег из него и ужас, и отчаяние. Нет. Не сдамся.
Выживание началось с малого. С огня. Кремень и кресало уплыли с Семёном. Всё, что было, – нож и бердыш. Вспомнил, как тунгусы показывали: берёзовый гриб-трутовик, сухая береста, резкие удары обухом ножа по кремню… Руки не слушались, пальцы коченели. Десять, двадцать, пятьдесят ударов… Искра! Одна-единственная, жадная, упала на трут. Он задымил. Затлел. Загорелся! Первая победа. Огонь – жизнь.
Еда. Бердыш – тяжёлый, неуклюжий. Сделал лук. Простейший, из сырого тальника, тетива – распущенная и свитая вновь веревка от портков.
Долго, мучительно учился попадать в рыбу на мелководье. Первую добычу съел почти сырой. Потом научился варить в выдолбленной коряге, бросая в воду раскалённые камни.
Убежище. Выкопал в сугробе у ствола кедра землянку-«заслон», настелил лапника. Там, у крохотного огня, вел свой главный бой – с тишиной и памятью.
Перед глазами стояло лицо Артемия. И лицо Семёна. За что? Ради мехов? Ради воли? Или просто потому, что в этой бескрайней, равнодушной земле все морали, все «государевы указы» стирались, как карандашная пометка под дождём, оставляя лишь голый инстинкт?
Он стал говорить сам с собой. Вслух. Потом – с духом реки, с духом тайги. Просил прощения у Шамаги за нарушенный покой. Клялся, что если выживет… то не будет таким.
И вот, на седьмой день, он заметил – за ним следят. Чутье, отточенное в походах, не обмануло. Не зверь. Человек. Или призрак.
Это был мальчишка. Тунгус. Тот самый, которому Иван когда-то подарил железный крючок. Мальчик молча, с опаской, наблюдал за его одинокой борьбой. А потом, однажды утром, на пеньке у землянки Ивана лежала тушка свежепойманного зайца.
Неожиданный союз. Без слов. Мальчик стал приносить еду, дрова. Иван делился с ним ухой, показывал, как завязывать узлы покрепче. Они не говорили. Они – выживали. И в этом молчаливом партнёрстве Иван почувствовал нечто большее, чем выгода. Доверие. Человечность, которую он считал утраченной навеки.
6. Не бойся, иди
Он шёл обратно два месяца. Шёл не по реке, а тайгой, ориентируясь по солнцу и мху. С ним был мальчик – его звали Уркит. Весна уже вовсю вступала в свои права, когда впереди, в разрыве меж лиственниц, блеснула знакомая ширь – Енисей. И частокол Енисейского острога.
Уркит остановился на опушке. Его тёмные глаза смотрели на частокол без страха, но с пониманием: «Твой мир. Мой – тут».
Иван опустился на колено, посмотрел мальчишке в лицо.
– Иди, – прошептал он. – Спасибо.
Мальчик кивнул, повернулся и исчез в зелёной чаще так же бесшумно, как и появился.
Иван вошёл в ворота острога. Его не узнали. Заросший, в лохмотьях, с пустыми руками, но – с горящими глазами. Люди оборачивались, шептались.
И тогда он увидел их. У кабацкого подклета, на солнышке, сидели Семён и Мишка. Они были сыты, одеты в новые зипуны. Семён, развалясь, потягивал брагу из ковша. Их взгляды встретились.
Весь острог замер, почуяв драку. Иван почувствовал, как к горлу подкатывает старый, слепой гнев. Рука сама потянулась к рукояти ножа.
Семён медленно поставил ковш. Его глаза, те самые – расчётливые, холодные – изучали Ивана. Искали в нём страх, ненависть, слабость.
И не нашли.
Они смотрели друг на друга через площадь – два мира. Мир выгоды, где человек – ресурс. И мир… другой. Где цена измеряется не соболями, а чем-то иным.
Иван разжал пальцы. Отвёл руку от ножа. Он не сказал ни слова. Просто повернулся и пошёл прочь, к съезжей избе – сдавать «скаску» о походе. С пустыми руками. Но с полной душой.
Месть? Нет. Она ничего не изменит. Семён так и останется Семёном. А он – Иваном. Теми, кого они выбрали быть на той реке.
Развязка? Нет. Это была лишь точка в одной главе. Глава называлась «Выживание». Следующая… Следующая была ещё не написана.
7. Последний проводник
Прошло двадцать лет.
Из Енисейска на восток, к «теплым морям», уходила большая экспедиция. Молодые, горячие головы, жаждущие славы и богатств. Среди них ходила легенда о старом проводнике. О том, что он водил отряды самыми надежными тропами, никогда не терял людей, но брал в путь только тех, кто клялся «не будить гнев реки». Говорили, он отказывался вести «за полоном». Говорили, с инородцами у него был особый договор.
Его звали Иван. Иван, что однажды вернулся из тайги без добычи, но с какой-то новой, незримой силой.
Он стоял на причале, глядя, как грузят дощаники. Молодой голова, предводитель экспедиции, подошёл к нему:
– Ну что, дед, поведешь? Золота, говорят, там… соболей… земли – края не видно!
Старик смотрел на его пылающие азартом глаза. Такие знакомые глаза. В них он видел и молодого себя, и холодный расчет Семёна. Видел будущие предательства, кровь, сломанные жизни… и редкие искры настоящего открытия, дружбы, чести.
Круг замыкался. Снова экспедиция. Снова «ясак». Снова выбор.
Он медленно кивнул.
– Поведу… – сказал он хрипло. – Но запомни, парень: самое главное – не то, что ты принесешь с земли той. А то, что ты оставишь в душе своей. И кого – заберёшь с собой в обратный путь.
Ветер с Енисея трепал его седую бороду. Тот самый ветер, что дул в паруса первопроходцам. Ветер воли, страданий и надежды. Ветер истории, что пишется не только в съезжих избах, но и в тишине таёжных стойбищ, и в глубине человеческого сердца на краю безымянной реки.