– А заливное точно застыло? Ты желатина не пожалела? – голос дочери в трубке звучал взволнованно, перекрывая шум воды из крана. – Мам, ты же знаешь Ираиду Павловну, она если увидит, что холодец дрожит не по фэн-шую, потом год будет вспоминать.
Татьяна Андреевна зажала телефон плечом, продолжая нарезать тончайшие ломтики лимона для рыбной нарезки. На кухне стояла жара, как в мартеновском цеху. Духовка, в которой доходил до кондиции домашний буженина, пышала жаром, на плите булькала картошка, а на столе уже громоздились миски с салатами, ожидающие финальной заправки.
– Оленька, не переживай, – успокоила она дочь, вытирая руки о передник. – Холодец у меня такой, что хоть на коньках катайся. Крепкий, прозрачный, мясо я вручную разбирала, ни одной косточки не пропустила. Ты лучше скажи, вы когда подъедете? Сватья-то ваша, наверное, уже на подходе?
– Мы в пробке стоим на проспекте, минут через двадцать будем. А Ираида Павловна… Она сказала, что на такси приедет сама. Мам, ты только не принимай близко к сердцу, если она что-то ляпнет. У нее сейчас период увлечения нутрициологией и осознанным потреблением, она всех учит жить правильно.
Татьяна Андреевна вздохнула, нажала отбой и окинула взглядом поле битвы. Готовилась она к этому обеду три дня. Повод был серьезный – годовщина свадьбы детей, "ситцевая". Год назад они отгуляли пышную свадьбу, на которую Татьяна Андреевна отдала все свои накопления, а теперь молодые решили собрать родителей в узком кругу, дома у тещи, поскольку их съемная квартира была маловата для торжественных приемов.
Сватья, Ираида Павловна, была женщиной своеобразной. Она позиционировала себя как даму из высшего общества, хотя всю жизнь проработала в отделе кадров на заводе. Но умение носить шляпки и презрительно поджимать губы у нее было врожденным.
Звонок в дверь прозвенел ровно в два часа дня. Татьяна Андреевна, поправив прическу и разгладив складки на нарядном платье, поспешила открывать. На пороге стояла Ираида Павловна. Выглядела она, как всегда, эффектно: в бежевом пальто, с легким шарфиком и маленькой сумочкой-клатчем. Руки ее были демонстративно свободны. Ни тортика к чаю, ни букета для детей, ни даже символической шоколадки хозяйке дома. Пусто.
– Добрый день, Татьяна, – пропела сватья, переступая порог и оглядывая прихожую так, словно искала пыль на плинтусах. – Фу, как у вас жарко! Просто баня. Нельзя же так, сосуды страдают.
– Здравствуйте, Ираида Павловна. Проходите, добро пожаловать, – Татьяна Андреевна улыбнулась, стараясь не замечать бестактности. – Так я же готовлю, духовка работает. Сейчас проветрим. Давайте ваше пальто.
Сватья небрежно скинула верхнюю одежду, оставшись в брючном костюме, который, надо признать, сидел на ней отлично, но совершенно не вязался с понятием домашнего уюта.
– А я вот решила налегке, – заявила она, заметив взгляд Татьяны на свои пустые руки. – Сейчас, знаете ли, моветон таскать эти баулы с едой. В Европе принято приходить с хорошим настроением, а не с колбасой. Да и потом, я же не знаю, что вы там наготовили, вдруг я принесу что-то, что не сочетается с вашим… меню.
– Ну что вы, к чаю всегда что-то можно, – мягко парировала Татьяна, приглашая гостью в комнату. – Но у меня и свое есть, и пироги, и торт "Наполеон" домашний.
При слове "Наполеон" Ираида Павловна скривилась так, словно укусила кислый лимон.
– "Наполеон"? Это же сплошной маргарин и глютен. Боже, Таня, вы все еще живете в прошлом веке. Сейчас никто такое не ест. Это же прямой путь к атеросклерозу.
Они прошли в гостиную. Стол был накрыт с купеческим размахом. Белоснежная скатерть, накрахмаленные салфетки, хрустальные бокалы, которые Татьяна доставала только по большим праздникам. А еда… Стол ломился. В центре возвышалось блюдо с запеченной уткой с яблоками, вокруг расположились салатники с "Оливье" (с языком, а не с колбасой!), "Сельдью под шубой", жульенами в кокотницах, тарелки с мясной и рыбной нарезкой, домашние соленья, грибочки. Запах стоял умопомрачительный.
Ираида Павловна остановилась у стола и всплеснула руками.
– Господи, помилуй! Татьяна, это что, поминки по здоровому образу жизни? Куда столько еды? Нас же всего четверо будет! Это же перевод продуктов, да и денег, наверное, уйма ушла. А вы ведь, кажется, на пенсии? Жаловались, что коммуналка дорогая.
У Татьяны Андреевны внутри все сжалось. Она действительно была на пенсии, но ради детей никогда ничего не жалела. Покупала продукты заранее, по акциям, выискивала лучшее.
– Бог с вами, Ираида Павловна, какие поминки? Праздник у детей! Я хотела порадовать. Дима, зять мой, очень любит мою утку. Да и Оленька просила салатики.
– Дима любит утку, потому что у него вкусовые рецепторы с детства испорчены общепитом, а я не уследила, работала много, – отмахнулась сватья, усаживаясь во главе стола, хотя это место обычно предназначалось хозяину или самому почетному гостю мужского пола. – Но сейчас мы с ним работаем над этим. Я ему присылаю статьи про вред майонеза. А у вас тут… – она ткнула наманикюренным пальцем в салатник. – Это что, майонез?
– Сметана с горчицей и желтком, домашний соус, – с гордостью ответила Татьяна. – Магазинный я не использую.
– Все равно жир, – припечатала Ираида. – А это что? Хлеб? Белый? Таня, ну кто сейчас ест белый хлеб? Это же пустые углеводы! Клейстер для кишечника. Надо было хоть цельнозерновые хлебцы купить.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь, и послышались веселые голоса. Пришли дети. Оля и Дима вошли в комнату, румяные, счастливые, с большим букетом цветов для Татьяны Андреевны и маленькой коробочкой конфет для Ираиды Павловны.
– Мамочка, с праздником нас всех! – Оля кинулась обнимать мать. – Как вкусно пахнет! Я с утра ничего не ела, место берегла!
– Привет, теща дорогая! – Дима, высокий крепкий парень, чмокнул Татьяну в щеку. – Ого, утка! Ну все, прощай, талия, здравствуй, гастрономический экстаз!
– Дима! – строгий голос Ираиды Павловны перекрыл радостную суету. – Вымой руки и не набрасывайся на еду. Ты же знаешь, у тебя слабая поджелудочная.
– Мам, привет, – Дима подошел к матери, поцеловал руку. – Нормальная у меня поджелудочная. Это ты мне диагнозы придумываешь.
Все расселись за столом. Татьяна Андреевна, стараясь не терять лицо, начала ухаживать за гостями.
– Ираида Павловна, вам утятины положить? Грудку, она попостнее?
– Ну что вы, какая утка! Она же жирная, тяжелая. Мне бы чего-нибудь легкого. Овощей на пару нет?
– Есть салат "Греческий", – растерялась Татьяна. – И овощная нарезка.
– В "Греческом" сыр соленый, отеки будут. Ладно, положите ложку вон того салата, с капустой. И кусочек рыбы, если она не сильно соленая. Хотя я вижу, там соль прямо кристаллами лежит. Ох, Таня, Таня, вы же себя убиваете такой едой. И детей травите.
Татьяна Андреевна положила сватье на тарелку рыбу и салат. Руки у нее предательски дрожали. Обида подступала к горлу комком. Она вспомнила, как выбирала эту семгу на рынке, как солила ее по особому рецепту с коньяком и укропом, как пробовала, чтобы было идеально.
Дима тем временем накладывал себе полную тарелку всего подряд.
– Татьяна Андреевна, вы волшебница! – мычал он с набитым ртом. – Этот жульен – просто песня! Мам, попробуй, очень вкусно!
– Я грибы после обеда не ем, они не усваиваются, – поджала губы Ираида. – И тебе не советую. Ночью кошмары будут сниться.
– У меня кошмары, только когда я голодный, – отшутился зять.
Разговор за столом не клеился. Татьяна Андреевна пыталась перевести тему на нейтральные рельсы: погоду, дачу, планы на лето. Но Ираида Павловна любую тему умудрялась повернуть в сторону критики.
– Дачу планируете ремонтировать? – переспросила она, брезгливо ковыряя вилкой в рыбе (которую она, кстати, уже почти доела). – Ну не знаю, стоит ли вкладываться в эту развалюху. Сейчас модно снимать коттеджи. А горбатиться на грядках – это удел тех, кто себя не ценит. Я вот свои шесть соток продала и перекрестилась. Зато маникюр всегда в порядке. А у вас, Таня, я смотрю, руки-то натруженные, кожа сухая. Крем надо хороший, а не сметану на лицо мазать.
Оля, заметив, как побледнела мать, попыталась вмешаться:
– Ираида Павловна, у мамы прекрасная дача! Мы там так отдыхаем душой! И цветы у нее – загляденье.
– Отдыхать надо на курортах, милочка, – парировала свекровь. – А на даче вы только комаров кормите да спины гнете. Кстати, о вложениях. Вы ипотеку-то думаете брать? Или так и будете по съемным углам мыкаться?
– Мы копим на первый взнос, – ответил Дима, накладывая добавку утки.
– Копят они... – Ираида закатила глаза. – С такими застольями не накопить. Вон, сколько денег на стол ушло. Можно было бы отложить. Татьяна, вот вы зачем такую поляну накрыли? Это же тысячи три-четыре, не меньше? Лучше бы детям в конверте подарили.
Тут уж Татьяна Андреевна не выдержала. Она аккуратно положила вилку.
– Ираида Павловна, – голос ее был тихим, но твердым. – Я своих детей и деньгами не обижаю, и вниманием. А стол накрыла, потому что у меня в доме так принято: гость на порог – угощение на стол. Я душу вкладывала, готовила. А деньги... Деньги – дело наживное. А вот тепло семейное ни за какие миллионы не купишь.
– Ой, ну не надо этих высоких материй! – фыркнула сватья. – "Душу вкладывала". Просто привыкли по старинке – набить живот, и вроде как праздник удался. А культуры питания нет. Вот скажите, зачем столько хлеба? Зачем два вида горячего? Это мещанство, Таня. Чистой воды мещанство.
Она отодвинула пустую тарелку (на которой не осталось ни крошки "вредной" рыбы и "тяжелого" салата) и заявила:
– Ладно, горячее я не буду, берегу фигуру. А вот чайку бы выпила. Только без сахара. И торт ваш... ну, от маленький кусочек, чисто попробовать, чтобы вас не обидеть. Хотя я знаю, что потом пожалею.
Татьяна Андреевна молча встала и пошла на кухню за тортом и чаем. Слезы жгли глаза. Ей хотелось разреветься, выгнать эту наглую, бестактную бабу из своего дома, но воспитание не позволяло. Она всегда была миротворцем, сглаживала углы.
На кухню заскочила Оля.
– Мамочка, ты только не плачь! – зашептала она, обнимая мать. – Она дура, честное слово! Мы с Димкой ее не слушаем. Все очень вкусно! Ты у меня лучшая!
– Да я держусь, доченька, – шмыгнула носом Татьяна. – Просто обидно. Я ведь старалась. А она... Пришла, как королева, ни цветочка не принесла, только грязи налила.
– Она просто завидует, мам. Сама-то готовить не умеет, у нее в холодильнике мышь повесилась, одни йогурты да пророщенная пшеница. Вот и бесится. Пошли, сейчас чай попьем, и они уедут.
Они вернулись в комнату с чаем и тортом. "Наполеон" был шедевром: двадцать тончайших коржей, пропитанных нежнейшим заварным кремом с ноткой ванили.
Ираида Павловна, увидев торт, тут же "забыла" про диету.
– Ого, какой гигант, – прокомментировала она. – Ну, отрежьте мне половинку от стандартного куска.
Татьяна отрезала. Сватья попробовала, закатила глаза, но не от удовольствия, а с видом эксперта-дегустатора.
– Ну, что я говорила. Слишком сладко. Приторно. И крем жирноват. Вы масло какое брали? Небось, 72 процента? Надо было сливки брать растительные, они легче. Но, в принципе, съедобно. С чаем пойдет.
И она съела кусок в три укуса. А потом посмотрела на блюдо и сказала:
– Отрежьте-ка еще кусочек, с той стороны, где пропиталось получше. Я должна убедиться, что мне не показалось насчет сахара.
Дима хмыкнул, пряча улыбку в чашку.
– Мам, ты же говорила – глютен, смерть сосудам?
– Не умничай, – отрезала мать. – Я жертвую собой ради приличия. Нельзя же хозяйку обижать отказом.
В этот момент, доедая второй кусок, Ираида Павловна выдала "гениальную" идею:
– Таня, а торт-то большой. Вы его вдвоем с Олей не съедите, испортится. А выбрасывать продукты – грех. Вы мне с собой заверните. У меня завтра подруга придет, мы с ней чай попьем, косточки вам перемоем. Шучу. Просто у вас контейнеры, наверное, есть?
И тут в Татьяне Андреевне что-то щелкнуло. Та пружина терпения, которую она сжимала все три часа, распрямилась.
Она медленно поставила чашку на стол. Посмотрела на пустую тарелку сватьи, на остатки утки, которую та "не ела", но крылышко обглодала, на исчезнувшую нарезку. И улыбнулась. Улыбкой, от которой Диме стало немного не по себе.
– Ираида Павловна, – сказала она очень ласково. – А вы знаете, вы абсолютно правы.
– Насчет чего? – удивилась сватья, уже прикидывая размер куска "на вынос".
– Насчет всего. Насчет того, что еда эта вредная. Жирная, тяжелая, мещанская. Прямой путь к атеросклерозу. Я вот сижу и думаю: как же я могу вам, дорогой сватье, такую отраву с собой давать? Вы же сами сказали – это яд. А я человек совестливый. Не могу я позволить, чтобы вы и ваша подруга страдали от моего маргарина и глютена.
– Да ладно вам, Таня, один раз можно, – начала Ираида, чувствуя подвох.
– Нет-нет! – Татьяна Андреевна всплеснула руками. – Категорически нет! Я забочусь о вашем здоровье. Вы же так переживаете за сосуды. Поэтому торт останется здесь. Мы с Олей и Димой – люди привычные, у нас, как вы заметили, вкуса нет, мы это "мещанство" как-нибудь сами утилизируем. А вам я с собой дам то, что вы любите.
Татьяна решительно встала и пошла на кухню. За столом повисла тишина. Ираида Павловна сидела с открытым ртом.
Через минуту Татьяна вернулась. В руках она держала небольшой пакет.
– Вот! – торжественно произнесла она, ставя пакет перед сватьей. – Специально для вас.
Ираида Павловна заглянула внутрь. Там лежали три морковки (нечищеные), два яблока и пачка овсяных хлопьев "Геркулес", которые Татьяна использовала для панировки котлет.
– Это что? – прошипела сватья, ее лицо пошло красными пятнами.
– Это здоровье! – радостно объявила Татьяна. – Натуральное, без ГМО, без жира, без сахара. Морковку погрызете – для десен полезно. Овсянку на воде запарите – кишечник скажет спасибо. Вы же с пустыми руками пришли, так хоть от меня с пользой уйдете. Я ведь, Ираида Павловна, гостеприимная. Никого с пустыми руками не отпускаю. Но и критику вашу я услышала. Больше никакой "отравы" для вас.
Дима не выдержал и громко загоготал, чуть не поперхнувшись чаем. Оля закрыла лицо руками, но плечи ее тряслись от смеха.
Ираида Павловна медленно поднялась. Она была похожа на грозовую тучу.
– Хамство, – процедила она. – Деревенское хамство. Я к ней со всей душой, советы даю, как жизнь продлить, а она издевается. Дима! Мы уходим!
– Мам, ну куда ты? – Дима перестал смеяться, но вставать не спешил. – Мы еще не досидели. Я торт не доел.
– Я сказала – уходим! Ноги моей больше в этом доме не будет! Пусть жрут свой майонез и захлебываются своим ядом!
Она схватила свою сумочку, демонстративно проигнорировала пакет с морковкой и, гордо вскинув голову, направилась в прихожую.
– Пальто подать? – вежливо спросила Татьяна Андреевна вслед.
– Сама справлюсь! – рявкнула "леди из высшего общества", путаясь в рукаве.
Дверь за сватьей захлопнулась. В квартире снова стало тихо, только тикали часы.
Татьяна Андреевна села обратно на стул и выдохнула. Руки все еще дрожали, но теперь не от обиды, а от адреналина.
– Мама... – прошептала Оля, глядя на нее с восхищением. – Ну ты даешь! "Морковку погрызете"! Я тебя такой никогда не видела!
– Теща, ты мой кумир! – Дима поднял бокал с компотом. – За тебя! Слушай, она меня с этими диетами достала хуже горькой редьки. А ты ее так красиво умыла!
– Прости меня, Дима, – вздохнула Татьяна. – Все-таки она твоя мать. Нехорошо вышло.
– Да брось, Татьяна Андреевна! – махнул рукой зять. – Ей полезно. А то возомнила себя английской королевой. Прийти в гости, поесть на халяву, обругать хозяйку и еще с собой потребовать – это, знаете ли, перебор. Я ей потом объясню политику партии.
– А торт мы все-таки доедим? – спросил он с надеждой, глядя на остатки "Наполеона".
– Конечно, доедим, – улыбнулась Татьяна Андреевна, чувствуя, как отпускает напряжение. – И с собой я вам заверну. И утку, и салаты. Вам на работу обеды нужны. А Ираида Павловна пусть овсянку кушает, раз ей так нравится.
Они просидели еще часа два. Пили чай, смеялись, обсуждали отпуск. И Татьяна Андреевна поняла одну важную вещь: не надо пытаться угодить тем, кто заранее настроен видеть в тебе только плохое. Твой стол – это твое лицо, твоя душа. И если кто-то плюет в эту душу, не надо утираться и предлагать добавки. Надо просто предложить морковку.
Вечером, когда дети ушли, нагруженные контейнерами и пакетами (в которых была нормальная, вкусная еда), Татьяна Андреевна убирала со стола. Она смотрела на пустые салатники и чувствовала удовлетворение. Ели с аппетитом. Значит, все она делает правильно.
А морковку и яблоки, которые сватья так и не забрала, Татьяна Андреевна потерла на терке, добавила ложечку меда и съела сама. И это было очень вкусно. Потому что с чувством собственного достоинства любая еда вкуснее.
Если эта история показалась вам жизненной и поучительной, ставьте лайк и подписывайтесь на канал. Буду рада узнать ваше мнение в комментариях!