Хотя я частенько брюзжу по поводу некоторых моментов советской действительности Баку, нередко допускаю саркастические нотки в своих воспоминаниях, но свой город детства, безусловно, люблю. Весь без остатка, все время его исторического существования, от древних времен до самой крайней современности.
Мне хочется вспоминать о Баку только хорошее, но природная зловредность постоянно вставляет палки в колеса — нет-нет, да и выльется в критические строки. А ведь я жил в один из самых успешных периодов бакинской истории. Что уж говорить о людях, которые застали тяжелые годы послевоенного восстановления! Но это тоже неотделимая часть бакинского прошлого, которую необходимо знать и помнить.
Город о котором хочется успеть рассказать
Этот текст не претендует ни на учебник истории, ни на последнюю истину. Он вообще ни на что не претендует. Это всего лишь попытка зафиксировать ускользающее — город, каким он был увиден детскими и юношескими глазами человека, родившегося и выросшего в Баку середины прошлого века.
Память устроена странно. Она не хранит даты, постановления и лозунги. Она оставляет пятна — резкие, иногда болезненные, иногда светлые. Крики во дворе. Очередь за хлебом. Чужой страх, который вдруг становится своим. Случайные люди, оказавшиеся важнее многих родных. Именно из таких пятен и складывается подлинная история города — не официальная, а прожитая.
Я пишу это не из ностальгии по прошлому и не из желания его приукрасить. Прошлое не нуждается ни в оправданиях, ни в украшениях. Оно просто было. Со всей своей жесткостью, бедностью, наивной верой, уличной опасностью и редкими, но настоящими радостями.
Возможно, для большинства сегодняшних бакинцев эти страницы покажутся чужими или скучными. Но если хотя бы один молодой читатель однажды узнает здесь свой двор, свою улицу или поймет, что город имеет память — значит, все это было написано не зря.
Мой Баку между войной и детством
Люди моего поколения подходят к той черте, когда, если не поделиться сейчас, потом может уже просто не остаться ни сил, ни слушателей. Хочется верить, что когда-нибудь кто-то из молодых откроет эти страницы и с удивлением обнаружит здесь неочевидные, почти забытые штрихи истории своего города — того самого Баку, который, возможно, к тому времени станет вторым Дубаем, первым среди бывших советских городов.
Я родился в странное и тревожное время, когда так называемые великие державы с энтузиазмом испытывали атомные и водородные заряды, а радиоактивные осадки, между прочим, вполне могли выпадать нам на головы в виде обычного дождя. При всем этом в детстве я долго не знал, кто же считается врагом номер один для нашего социалистического Отечества.
Вероятно, это была недоработка растерянного в постсталинскую эпоху отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС во главе с очередным Сусловым. А может, все было куда проще — в Баку просто никогда не существовало настоящей советской власти.
Из самых ранних воспоминаний особенно ярко выделяются два.
Первое — после поездки с мамой в Нальчик. Я подхватил дизентерию и лежал в постели, разглядывая альбом Кукрыниксов с карикатурами на Гитлера и компанию. Стены нашей с бабушкой комнаты были увешаны плакатами со схемами американских военных кораблей времен Второй мировой — линкоров типа "Огайо" и "Миссури". Эти материалы приносил с работы отец, служивший в штабе Каспийской флотилии. Учить и помнить тактико‑технические характеристики ВМС потенциального противника следовало наизусть.
Второе воспоминание — мой первый день в детском саду, располагавшемся слева от бывшей 27‑й аптеки, у самого входа в крепость со стороны набережной. Кажется, мои вопли звучат в ушах до сих пор. Перед глазами — узкий, вытянутый переулок, а в конце его странная крыша, словно кастрюля, надетая на дом. Это был дом Гаджинского в крепости, сразу за Гыз Галасы.
Послевоенный Баку и "Тарзан"
Со временем в памяти начали всплывать рассказы отца — яркие, живые, рассказанные "в лицах". Это были подлинные частицы Баку 1940–1950‑х годов. Родившись и окончив школу в Ташкенте, летом 1945 года он вместе с родителями перебрался в Баку. Первое знакомство с городом состоялось, разумеется, на Бульваре.
Прогуливаясь по бордюру — тем, кто моложе, советую взглянуть на фотографии бакинского бульвара до 1960 года — отец столкнулся с тремя весьма "симпатичными" ребятами. Позже выяснилось, что это были крепостные. Один из них попросил отдать наручные часы и за это тут же оказался накормленным рыбами Бакинской бухты. Двум оставшимся пришлось получать добавку уже на суше.
Такой была послевоенная романтика нашего города. Людей, помнивших моего отца, осталось немного, но тогда он был хорошо известен и носил кличку Тарзан. Давать прозвища в те годы было в порядке вещей. Он и правда напоминал Вейсмюллера — олимпийского чемпиона по плаванию и исполнителя роли Тарзана в трофейных американских фильмах. Сильный, красиво сложенный, он был заметной фигурой в городе.
После войны Баку стал пристанищем для множества "блатных" и полублатных, стекшихся сюда из европейской части СССР. Криминальные элементы Одессы и Ростова обосновались здесь основательно — воевать с немцами им было явно не по душе. Количество воров и бандитов зашкаливало. Женщинам не рекомендовалось гулять вечерами в одиночку, а о детях и говорить не приходилось.
Каждый район имел свою шпану: верхне‑ и нижне‑крепостные, даглинцы с улицы Советской, пахударьинцы из Кюмюр‑Мейданы, завокзальные. Даже в 1960‑е, живя напротив крепости у площади Азнефть, я появлялся там лишь старшеклассником и только в "своих" местах.
Отец тем временем увлекся греблей и парусным спортом. На Бульваре, у площади Азнефть, работал яхт‑клуб "Нефтяник". В 1945–1946 годах там занимались в основном девушки — мужчины либо не вернулись с войны, либо были к спорту не расположены. По правилам клуба один парень дежурил, охраняя сразу два десятка барышень.
Когда очередь дошла до отца, на территорию заявилась группа крепостных — "пощупать девочек". После грубого отказа отец взял весло от восьмиместного яла и отправил всех купаться. На следующий день его пригласили на разговор к Ике — местному авторитету. Тот встретил его с уважением и сказал: "Ты настоящий мужик. Если будут проблемы — ссылайся на Ику". Ирония судьбы заключалась в том, что много лет спустя Ика Кадыров стал нашим соседом и завмагом магазина электротоваров на Торговой.
Дворы, страхи и открытия
Еще одно яркое воспоминание — калеки на улицах. Не в инвалидных колясках, а на досках, обитых дерматином, с четырьмя роликами. Без рук, без ног, они просили милостыню, заезжали во дворы, кто с шарманкой, кто с гитарой.
Помню наш двор: калека играет на гитаре, рядом девочка с большим бантом поет жалобно и тихо. Я в слезах бегу к бабушке: "Дай пятак, у нее такой красивый бант!" В детской душе что‑то ломается, появляется ощущение, что мир устроен неправильно.
Потом они исчезли. Как исчезли и бесчисленные бродячие собаки послевоенного Баку. В памяти — вспышка: мне три года, соседский подросток выгуливает овчарку. Команда "Фасс!" — и собака бросается мне на горло. Я закрываюсь рукой. Шрам остается на всю жизнь — и на коже, и внутри.
Следом — строительство противоатомного бомбоубежища во дворе. Тогда мне наконец объяснили, кто наш враг. Мы годами играли там в войну, с флагом, сорванным с фонарного столба на улице Чкалова во время про‑сталинской демонстрации начала 1960‑х.
Снос лимонадного завода напротив 6‑й школы, строительство нового дома и маленького сада — будущего Ахундовского. Рушат старый дом с красильней у нижней станции фуникулера. Мы сидим у Хикмета за большим столом, рисуем солдатиков, соревнуясь, кто быстрее заполнит лист.
Вдруг крики с улицы: "Хрущев едет!" — и мы бежим на балкон.
Последнее дошкольное воспоминание: фойе детского сада №269 в здании Азнефти. Входит Нодар Шашик‑оглы — тот самый Михайло из фильма "На дальних берегах", ухаживающий за нашей воспитательницей.
Взросление и прощание с детством
Очереди за хлебом, сокращенные пайки, маленькие батончики белого хлеба. Отец говорит, что зерно давно не поступает в Баку.
Учеба плаванию: яхта, мачта, уходящая под воду, морской конец на поясе. Плыть, не бояться, становиться мужчиной.
День рождения кузена Мики. Магнитофон "Телефункен". "Please, please…" — и имя, которое переворачивает мир: Битлз.
Сильный снегопад. Замерзшие скворцы, принесенные одноклассником. Его дом — бедность, больная сестра, пьяный отец. Урок, который запоминается навсегда: не все дети живут одинаково.
Подготовка к выпускным экзаменам. Темы сочинений и запретная "свободная". Фраза, которую я усвоил на всю жизнь: "Про 37‑й год писать нельзя — будет двойка".
Много воды утекло с тех пор. Много пятен добавилось в памяти. Но это уже истории для другого раза.
Память
Время идет, и пятна памяти постепенно бледнеют. Одни стираются почти полностью, другие неожиданно проступают с новой силой — от случайной мелодии, старой фотографии или запаха моря в ветреный день. Город меняется быстрее, чем человеческая память, и в этом, наверное, его главное коварство.
Многие из тех, кто был частью этих историй, уже ушли. Ушли дворы, исчезли переулки, растворились в бетоне и стекле места, где когда-то учились быть сильными, осторожными, честными. Но пока эти воспоминания записаны, они еще существуют — пусть не на карте, но в словах.
Этот рассказ не о том, что раньше было лучше. Он о том, что раньше было иначе. И именно это "иначе" важно сохранить — как предупреждение, как напоминание и как точку отсчета. Город без памяти становится просто набором зданий.
Если Баку суждено стать прекрасным мегаполисом или просто удобным местом для жизни — пусть станет. Но пусть при этом он не забудет, что у него было детство. Трудное, шумное, противоречивое, но свое.
А пока память жива — есть кому и есть о чем рассказывать.