Судьба Димы после развода складывалась вовсе не так радужно, как ему когда‑то представлялось. Поначалу он ещё надеялся, что всё наладится: Лиза остынет, они поговорят по‑человечески, и жизнь вернётся в привычное русло. Но с каждым днём становилось яснее — назад пути нет.
Предыдущая глава тут:
Все главы рассказа в хронологической последовательности тут:
По настоянию матери Лариса с Антоном переехали в его трёхкомнатную квартиру. Всё началось с очередного воскресного обеда, который Тамара Игоревна устроила у себя. Стол ломился от любимых блюд Димы — пироги с капустой, запечённая курица, салат «Оливье». Но за праздничной оболочкой скрывалась очередная «операция по спасению семьи».
— Дим, я тут с Ларисой поговорила… — начала мать, разливая компот по стаканам. Её голос звучал мягко, но в глазах уже читалась решимость.
Дима напрягся. Он знал этот тон — так мать начинала разговоры, после которых приходилось принимать «правильные» решения.
— И что на этот раз? — осторожно спросил он, ковыряя вилкой картофельный гарнир.
— У них с Антоном совсем туго, — вздохнула Тамара Игоревна, театрально приложив руку к сердцу. — Квартиру хозяева выселяют, работы нет… А ты знаешь, как я переживаю за своих детей!
Дима отложил вилку. В висках застучало.
— Мам, но у меня и так…
— Они же семья! — перебила мать, повышая голос. — Ты не можешь бросить родных в беде. Это твой долг — помогать близким. Что скажут люди, если узнают, что ты отказал сестре?
Она встала из‑за стола и начала ходить по кухне, размахивая полотенцем.
— Ты помнишь, как мы тебя растили? Как я ночами не спала, когда ты болел? А теперь ты должен отплатить заботой о семье. Родственные связи — это святое, Дима!
Он помешивал остывший кофе в кружке, молча слушая привычную проповедь. Знал: если начнёт возражать, мать припомнит всё — от детских болезней до оплаты его учёбы.
— Мам, у меня и так всё непросто… — попытался он мягко отступить, глядя в тёмную поверхность кофе. — Я только‑только кредит за машину закрыл, а тут ещё ремонт в ванной…
— А у них ещё сложнее! — отрезала Тамара Игоревна, резко поставив тарелку на стол. Звон посуды резанул слух.
— Лариса беременна, между прочим. Ты хочешь, чтобы они на улице оказались? Чтобы твоя племянница или племянник росли без крыши над головой?
Эти слова стали последней каплей. Дима почувствовал, как внутри что‑то надломилось. Он представил сестру — вечно неустроенную, вечно нуждающуюся в помощи. Представил Антона, который уже несколько лет менял работы как перчатки. Представил свою квартиру, превращающуюся в проходной двор…
Но взгляд матери, полный укоризны и ожидания, не оставил ему выбора. Он опустил голову, сжал кулаки под столом и кивнул:
— Ладно. Пусть переезжают.
***
Первые недели прошли относительно спокойно. Лариса, сияя фальшивой улыбкой, расставляла свои вещи в гостевой комнате.
— Мы временно, Дим, — повторяла она, поглаживая едва заметный живот. — Как только Антон найдёт работу, сразу съедем. Обещаю!
Антон, в свою очередь, хлопал Диму по плечу:
— Брат, спасибо! Я всё верну, вот увидишь. Сейчас тяжело, но я уже нащупываю варианты…
Дима старался верить. Он выделил им гостевую комнату, помог перевезти немногочисленные вещи, даже купил пару полок в их комнату и заказал дополнительный шкаф-купе для вещей.
Через месяц ситуация начала меняться. Сначала Лариса перестала убирать за собой на кухне. Потом Антон начал приводить друзей — сначала одного‑двух, потом целую компанию. По выходным квартира наполнялась громкой музыкой, сигаретным дымом и пьяными голосами.
Однажды ночью Дима проснулся от громкого крика. Он вышел в коридор и увидел Ларису, размахивающую сковородкой, и Антона, пытающегося её удержать.
— Ты опять пропил все деньги?! — визжала Лариса. — А мне на витамины?!
— Молчи, женщина! — рявкнул Антон. — Это ты виновата, что мы тут сидим!
Дима замер в дверях, не зная, как вмешаться. В голове стучало: «Это мой дом… Но как остановить это?»
Утром он попытался поговорить с сестрой:
— Лариса, так нельзя. Это же не общежитие. Давайте соблюдать порядок…
— Ой, Дим, не будь занудой, — отмахнулась она, помешивая кофе. — Мы же семья. Ты должен понимать, что нам тяжело.
Кульминация наступила в тот день, когда Дима вернулся домой после особенно тяжёлого рабочего дня. Он мечтал только об одном — принять душ и лечь спать. Но, открыв дверь, он замер на пороге.
В гостиной, посреди разбросанных бутылок и окурков, стоял его любимый кожаный диван — тот самый, который он купил на первую крупную премию. Теперь его обивка была исполосована глубокими порезами, словно кто‑то упражнялся в ножевом бое.
Из кухни вышел Антон, сжимая в руке кухонный нож. Его глаза блестели — то ли от алкоголя, то ли от возбуждения.
— О, Дим, ты уже дома? — протянул он, не скрывая ухмылки. — Смотри, какой острый нож! Решил проверить…
— Ты что наделал?! — закричал Дима, бросаясь к дивану. Он провёл рукой по рваным ранам на коже, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Это же моя вещь! Ты хоть понимаешь…
— Да ладно тебе, — Антон пожал плечами, небрежно бросая нож на стол. — Это же просто диван. Новый купишь. Или мне проверять заточку на тебе?!
Антон был явно не в себе от длительного распития алкогольных напитков, и Дима его явно побаивался, ведь тот был физически его сильнее, а когда Антон долго пил, так вообще превращался в зверя.
Лариса, появившаяся из спальни, добавила, зевая:
— Ну что ты, Дим, не драматизируй. Мы же временно тут… К тому же он уже старый был.
Её равнодушие стало последней каплей. Дима молча развернулся и ушёл на кухню. Там, прислонившись к раковине, он впервые за долгое время заплакал — не от боли, а от бессилия. Он чувствовал себя чужим в собственном доме, беспомощным перед лицом хаоса, который сам же позволил войти в свою жизнь.
За стеной слышались голоса Ларисы и Антона — они продолжали обсуждать что‑то, смеясь и не обращая внимания на его боль. Видимо, они уже помирились, выпустив пар. А Дима стоял у окна, глядя на огни города, и понимал: он потерял контроль над собственной жизнью.
***
Дима в тот вечер, выйдя на балкон, долго смотрел на огни города. Ветер холодил разгорячённое лицо, но не мог остудить кипящую внутри ярость и отчаяние. Дрожащими руками он достал телефон и набрал номер матери.
— Мам… — голос его дрогнул, — я не могу так больше. Сегодня они испортили мой кожаный диван. Антон совсем озверел — постоянно пьёт, ему мерещатся какие‑то существа… Говорит, что за ним кто‑то следит.
В трубке повисла тяжёлая пауза. Потом раздался усталый вздох Тамары Игоревны:
— Надо терпеть, Дима. Она же моя дочь… Куда ей податься? На съёмной квартире они не держатся — хозяева уже дважды выгоняли их за шум и долги. Ко мне их тоже нельзя — они мне всю квартиру разнесут. Давай лучше ты ко мне переселяйся, сынок! Тут тихо, спокойно, я тебя кормить буду…
Дима сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели.
— Но это же моя квартира, мама. Я её сам покупал, сам выплачивал ипотеку…
— А семья — это святое, — перебила мать. — Ты же видишь, в каком Лариса положении. Ребёнка надо рожать, а где? Ты должен понимать…
Он закрыл глаза, чувствуя, как накатывает волна бессилия. Слова матери, всегда звучавшие как непреложный закон, теперь казались тяжёлыми цепями, сковывающими его по рукам и ногам.
— Ладно, — выдохнул он наконец. — Я подумаю.
***
Вечером того же дня Дима сидел на маленькой кухне матери. Стены, оклеенные старенькими бежевыми обоями, казалось, давили на него. На столе дымилась чашка чая, но он к ней не притронулся.
— Мам, ты не понимаешь… — начал он, проводя рукой по лицу. — Каждый день — это ад. Они не убирают за собой, не платят ни за что. Антон устраивает пьяные посиделки, Лариса орёт на него, а потом плачет. Я просыпаюсь от их криков, прихожу с работы — а у меня в гостиной пустые бутылки и окурки. Я уже не хозяин в своём доме.
Тамара Игоревна молча слушала, помешивая ложкой чай. Её взгляд был задумчивым, но в нём не было ни капли сочувствия к сыну — только беспокойство за дочь.
— Они же не со зла, — тихо произнесла она наконец. — Просто у них сейчас сложный период. Лариса беременна, ей тяжело…
— Беременна... Да они не просыхают! И она с мужем пьет! — возмущался Дима
— Мне тоже тяжело! — не выдержал Дима. — Я не сплю ночами, на работе уже замечания делают. Я не могу сосредоточиться, потому что постоянно думаю: что они ещё натворят, когда я вернусь домой?
Мать долго молчала, глядя в окно. Потом вздохнула и сказала:
— Пусть молодые живут, им просторнее будет. А ты правда... переезжай ко мне на постоянку. Здесь тихо, спокойно. Я буду за тобой ухаживать, готовить, как в детстве. Тебе же надо отдохнуть…
Дима хотел возразить. Хотел сказать, что не может бросить квартиру, которую покупал с таким трудом, что это его единственное пристанище, его личное пространство. Но сил спорить уже не было. Усталость навалилась всей тяжестью, и он почувствовал, что больше не может бороться.
— Хорошо, — прошептал он. — Я перееду.
Сбор вещей
На следующий день Дима начал собирать вещи. Он ходил по своей квартире, которую ещё вчера считал домом, и чувствовал, как внутри всё сжимается от горечи. В спальне он сложил в чемодан самое необходимое: одежду, бритву, зубную щётку, пару книг. В кабинете забрал ноутбук, документы и фотографии — те самые, где он и Лиза смеются на фоне моря.
Лариса, увидев его сборы, вышла в коридор, закутавшись в старый халат.
— Ты куда? — спросила она, зевая.
— Переезжаю к маме, — ответил Дима, не глядя на неё.
— А как же мы? — в её голосе прозвучало не беспокойство, а скорее раздражение. — Кто за нами следить будет?
— Я не ваш надсмотрщик, — устало ответил он. — Разбирайтесь сами.
Антон, появившийся из гостиной с бутылкой пива, хмыкнул:
— Ну и ладно. Нам так даже лучше — места больше будет.
Дима ничего не ответил. Он просто закрыл чемодан, взял сумку с ноутбуком и вышел, не оглядываясь.
В квартире матери всё было по‑прежнему: запах борща, аккуратно расставленные на полках сервизы, фотографии в рамках на стене. Тамара Игоревна встретила его с улыбкой:
— Вот и хорошо, сынок. Теперь ты будешь под моим присмотром. Я тебе комнату приготовила, всё как ты любишь.
Дима кивнул, но внутри было пусто. Он поставил чемодан в выделенной ему комнате и сел на кровать. За окном шумел город, но здесь, в этом маленьком мирке матери, всё было тихо и размеренно.
Он понимал: это не спасение. Это просто другая форма заточения. Но сил бороться больше не было.
***
Жизнь в маленькой квартирке матери оказалась неожиданно однообразной. Каждое утро начиналось одинаково: подъём в семь, дорога на работу, монотонная работа за компьютером, возвращение домой, ужин, приготовленный матерью, телевизор до полуночи.
Иногда Тамара Игоревна заводила разговор:
— Дим, может, тебе с Лизой поговорить? Всё‑таки семья…
— Она не захочет говорить, — отрезал он. — Я всё испортил.
— Но попробовать‑то можно! — настаивала мать. — Ты же видишь, как тебе плохо.
— Мне плохо не из‑за Лизы, — тихо отвечал Дима. — Мне плохо из‑за себя. Из‑за того, что я не смог защитить то, что имел.
Тамара Игоревна вздыхала, но больше не настаивала.
***
Годы шли. Лариса с Антоном так и не научились ценить то, что получили. Квартира постепенно приходила в упадок. Однажды Дима решил заглянуть туда — просто проверить, как обстоят дела.
Открыв дверь, он замер. Обои в спальне отклеивались, сантехника в ванной протекала, балкон превратился в склад старых вещей, окна были настолько грязными, что дневной свет едва пробивался сквозь мутные стёкла.
— Чего встал? — крикнула из комнаты Лариса. — Проходи, не стой в дверях.
— Что тут происходит? — спросил Дима, стараясь сдержать раздражение. — Вы же обещали следить за порядком.
— А что не так? — удивилась Лариса. — Живём как можем. Тебе‑то что? Квартира твоя, а мы тут временно.
Антон, появившийся из кухни с бутылкой пива, добавил:
— Брось, Дим. Всё нормально. Не переживай.
Дима покачал головой и молча вышел. Больше он туда не возвращался.
Прозрение
В один из вечеров, когда Тамара Игоревна ушла в магазин, Дима остался один. Он сел на диван, закрыл глаза и попытался вспомнить, когда всё пошло не так.
Сначала была Лиза — умная, добрая, сильная. Она верила в него, поддерживала, мечтала о будущем. Потом появилась Лариса со своими проблемами, мама с советами, Антон с вечными оправданиями. И он, вместо того чтобы защитить свою семью, защищал чужие интересы.
«Я сам виноват», — подумал он. Эта мысль, простая и беспощадная, наконец пробилась сквозь толщу самообмана.
Когда Тамара Игоревна вернулась, он сказал:
— Мама, я должен что‑то изменить.
Она замерла с сумками в руках:
— Что ты имеешь в виду?
— Я не могу так дальше. Я потерял Лизу, потерял себя. Нужно что‑то делать.
Тамара Игоревна поставила сумки, села напротив и тихо сказала:
— Наконец‑то ты это понял.
Он достал телефон и написал сообщение, которое долго не решался отправить:
«Лиза, я знаю, что уже ничего не исправить. Но хочу, чтобы ты знала: я наконец понял, что был неправ. Спасибо, что когда‑то верила в меня».
Ответа не было. И это было правильно. Лиза уже жила своей жизнью — счастливой, наполненной, настоящей.
Десять лет спустя
Лиза шла по оживлённой улице, держа за руку сына. Пятилетний Артём был неутомим: то подпрыгивал, пытаясь дотянуться до веток цветущей сирени, то резко останавливался, заворожённо следя за стайкой воробьёв, то принимался весело кружиться, раскинув руки навстречу тёплому ветру.
Его звонкий смех, переливаясь, словно колокольчик, растворялся в солнечном свете, а блестящие от восторга глаза ловили каждую мелочь — от яркой бабочки до причудливой формы облака.
Лиза невольно улыбалась, наблюдая за ним. Солнечный день, лёгкий ветерок, беззаботный детский смех — всё это наполняло её сердце таким глубоким, тёплым чувством, что на мгновение ей даже показалось, будто внутри распускается огромный светящийся цветок. Она вдыхала аромат весны, ощущала тепло маленькой ладошки в своей руке и понимала: вот оно, настоящее счастье — простое, живое, осязаемое.
Они направлялись в парк, где их уже ждал Андрей. Лиза заранее представила, как они устроятся на мягком пледе под раскидистым дубом, как Артём с восторгом будет бросать крошки хлеба уткам, а Андрей — с улыбкой наблюдать за ними, время от времени подливая чай из термоса. Она уже видела эту картину: солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, запах свежей травы, тихий разговор, детский смех… Всё то, чего ей так долго не хватало.
Но вдруг её взгляд зацепился за две фигуры, медленно двигавшиеся навстречу.
Дима. И его мать.
Время не щадило никого, но Диму — особенно. Он шёл, сгорбившись, с трудом удерживая две тяжёлые сумки с продуктами. Лицо его осунулось, кожа приобрела землистый оттенок, а в некогда живых глазах теперь читалась лишь глухая усталость. Его походка была тяжёлой, неуверенной, словно каждый шаг давался с усилием. От прежнего Димы — бодрого, самоуверенного, с блеском в глазах и гордой осанкой — не осталось почти ничего. Даже машины, которая когда‑то была его гордостью, у него больше не было.
Лиза остановилась. Сердце сжалось от неожиданной, острой жалости. Она смотрела, как он медленно идёт, опустив голову, как постаревшая Тамара Игоревна что‑то говорит ему — видимо, наставляет, напоминает, требует — а он лишь молча кивает, не пытаясь возразить. В этой покорной покорности было что‑то до боли знакомое, что‑то, что когда‑то заставило её уйти.
— Мама, кто это? — спросил Артём, потянув её за руку и с любопытством разглядывая незнакомых людей.
Лиза на секунду замерла, подбирая слова.
— Это просто знакомый, — тихо ответила она, мягко потянув сына вперёд. — Пойдём.
Она не окликнула Диму. Не потому, что не хотела проявить сочувствие — в этот миг ей действительно было жаль его, жаль того человека, которым он стал. Но она понимала: прошлое осталось в прошлом. Их пути разошлись не случайно. Каждый сделал свой выбор. Дима предпочёл долг перед семьёй — пусть даже в ущерб собственному счастью. А она выбрала себя, своё право на покой, на любовь, на жизнь без постоянного чувства вины.
Тихо вздохнув, Лиза отвернулась и пошла дальше. Её ждала другая жизнь — наполненная любовью, уважением и пониманием. Жизнь, в которой её границы не нарушали, её мнение ценили, а её счастье не ставили ниже чужих интересов.
А Дима… Он получил то, что выбрал сам. Жизнь, где семейные ценности оказались важнее личного счастья. Жизнь, где он вечно должен, вечно обязан, вечно несёт на себе груз чужих проблем.
И Лиза знала: если бы она вернулась, ничего бы не изменилось. Потому что дело было не в ней. Дело было в нём — в его неспособности сказать «нет», в его страхе остаться одному, в его привычке жертвовать собой ради тех, кто никогда не оценит этой жертвы.
Она крепче сжала ладошку сына и ускорила шаг. Впереди — парк, Андрей, тёплый чай, смех и уточки. Впереди — её жизнь. Настоящая.
Конец истории.
