В те времена, когда мир был молод, великаны-творцы ходили по мягкой, податливой земле. Небо было ближе, звезды — ярче, а сама планета вибрировала тихой, прекрасной музыкой, звучащей из самых ее недр. Все живое танцевало в такт этой вечной симфонии.
Среди творцов была Аэлис. Высокая, с волосами цвета темного янтаря и глазами, похожими на две глубокие озера, она отвечала за создание птиц. На ее лбу сиял кристалл Илленара — прозрачный камень, усиливающий мысль и превращающий воображение в материю.
Аэлис строила сложные сооружения из гладких речных камней у подножия хрустальных гор. Когда ветер проходил через эти лабиринты, рождались звуки, каких мир еще не слышал: переливчатые трели, похожие на смех воды, глубокие вибрирующие гудения, напоминающие гул земли, и чистые, высокие ноты, словно падающие звезды.
Затем она погружала руки в огромную чашу с теплым солевым раствором. Концентрируясь, с помощью кристалла Илленара она лепила из живой жидкости формы будущих созданий. Перья рождались из искрящихся брызг, клювы — из струящихся потоков, а легкие кости — из пузырьков воздуха. И в самую последнюю очередь, поднося новорожденное существо к каменным звуковым конструкциям, она наделяла птицу собственной, уникальной песней.
Так появились сиринги с мелодиями, заставляющими цвести камни, и ветрокрылы, чьи трели управляли воздушными потоками. Мир был совершенным оркестром, где каждый звук, каждое существо находилось в гармонии.
Но рай привлекает не только чистые души.
Они пришли из бездны между мирами — Сайлоны. Раса древних паразитов, лишенная способности творить, питающаяся чужой энергией и гармонией. Их корабли были похожи на черные гниющие шипы, вонзившиеся в небеса. Их оружие било не светом или огнем, а диссонансом — грубыми, разрывающими вибрациями, которые вносили хаос в музыку земли.
Великаны не были воинами. Они были художниками, композиторами, садоводами реальности. Их сила была в созидании, а не в разрушении. Вибрационные пушки Сайлонов вызывали у творцов физическую боль и помутнение разума, заглушая внутреннюю песню их душ.
Один за другим, творцы падали, захваченные или обращенные в безмолвные, истощенные статуи. Аэлис пыталась спасти хотя бы своих птиц, распустив их в четыре стороны света, но черные тени настигли и ее.
Ее кристалл Илленара, источник ее силы, теперь был лишь холодным камнем на лбу в темнице, высеченной в глухой, немой скале. Сайлоны, существа в угловатых, механических оболочках, с мерцающими красными сенсорами вместо глаз, пытались выведать секреты. Они тыкали своими инструментами в кристалл, требовали чертежи звуковых конструкций, формулу «воды жизни».
«Как вы заставляете мертвую материю петь? Как вливаете в форму душу?» — шипел их командор, голос — скрежет металла.
Аэлис молчала. Как объяснить слепому от рождения красоту цвета? Как рассказать о музыке тому, кто слышит лишь шум? Они хотели рецепт, инструкцию, технологию. Но творила не технология. Творила душа, вложенная в действие, любовь, вплетенная в каждую молекулу. А у Сайлонов не было души. Была только бесконечная, ненасытная пустота.
Горечь заполнила ее, как яд. Горечь не только от боли, когда их устройства выворачивали ее тонкую энергетику наизнанку. Горечь от осознания своей наивности. Они так любили свой мир, так доверяли его гармонии, что не предусмотрели в нем места для зла. Они просчитались. Проиграли.
Чтобы выжить, чтобы не сломаться под пытками и не отдать паразитам ключи к сердцу творения, Аэлис сделала единственное, что могла. Она обратила свой взор внутрь. Отключила чувствительность. Замуровала свое сердце толстыми стенами безразличия и забвения. Ее глаза, некогда полные звезд, потухли. Она больше не чувствовала боли от пыток. Но и не чувствовала больше связи с миром, с небом, с далеким пением последней своей птицы, затерявшейся где-то в горах.
Разъяренные своим бессилием, Сайлоны уничтожили ее физическую форму. Но убить творца — не то же самое, что уничтожить творение.
Миру, в создание которого была вплетена душа Аэлис, она не была безразлична. Частичка ее, искра любви к своим птицам, к звучащим камням, к самой музыке земли, осталась здесь. И, как семя, ждала своего часа.
Она возвращалась. Снова и снова. В телах обычных людей, рожденных уже в мире, где музыка земли была едва слышным шепотом под грохот машин Сайлонов и дисгармоничный гул их городов. Мир стал серым, шумным и болезненным. Паразиты правили, выдавая свое потребление за прогресс, а забвение — за норму.
В каждой жизни Аэлис (теперь у нее были другие имена: Лира, Майя, Соня) чувствовала смутную тоску. Ее тянуло к птицам, к необычным камням, к тихим местам, где, прислушавшись, можно было уловить обрывок древней мелодии. Она пыталась «исправить» мир: боролась, протестовала, строила утопии в отдельно взятых сообществах. Но ничего не менялось. Сайлоны, принявшие облик сильных мира сего, легко подавляли любые внешние изменения.
До той жизни, когда она, уже немолодая женщина по имени Элина, стояла на пустынном океанском берегу.
Буря только отгремела. Ветер свистел через расщелины в прибрежных скалах. И вдруг… он извлек из камней звук. Древний, забытый, пронзительно чистый звук. Одну-единственную ноту из той самой симфонии.
И в ее душе что-то дрогнуло. Треснула та самая стена, которую она возвела в далекой темнице. Сквозь трещину хлынул поток. Не памяти — чувства. Чувства безмерной любви к синему океану перед ней, к мокрому песку под ногами, к крику чайки в небе. Любви, которой не надо причин, не надо условий.
Элина упала на колени, и слезы, которых она не плакала много жизней, потекли по ее щекам. Она не вспомнила имен, не вспомнила технологий. Она открыла свое сердце.
И мир откликнулся.
Земля под ней словно вздохнула. Тихая, едва уловимая вибрация прошла от ядра планеты через все слои и вышла наружу там, где ее стопы касались песка. Это была та самая музыка. Сломанная, искалеченная, но живая. Она звучала не в ушах, а прямо в ее открытом сердце.
В тот момент Элина поняла. Они не могли изменить мир, пытаясь перестроить его извне, борясь с паразитами их же методами. Мир менялся изнутри. Он был их отражением. Чтобы вернуть гармонию, нужно было самому стать ее источником. Открыть заблокированные каналы любви и творчества. Сайлоны могли захватить все, кроме внутреннего мира творца.
И когда одно сердце открылось, зазвучало, оно стало камертоном. Где-то в большом городе молодой музыкант, тщетно искавший свою мелодию, вдруг услышал ее внутри и заплакал. Где-то в лесу старый лесник, приложив ладонь к старому дубу, ощутил пульс, и ему показалось, что дерево поет. Дети смеялись, и в их смехе звенели обертона забытых птичьих песен.
Война не была выиграна в тот день. Но она началась по-настоящему. Не война мечами, а война пробуждения. Каждое открытое сердце, каждый миг безусловной любви, каждое искреннее творение — это была нота, возвращающаяся в великую симфонию.
Аэлис-Элина шла по берегу, и с каждым ее шагом трава под ногами становилась зеленее, а цветы — ярче. Она знала: паразиты не смогут жить в мире, который зазвучит в полную силу. Их диссонанс просто сгорит в чистом огне гармонии, как тьма сгорает в лучах солнца.
И она знала, что где-то там, в других телах, в других жизнях, просыпаются и другие великаны. Художник, подбирающий краски для неба. Садовник, чьи руки помнят форму облаков. Строитель, который складывал не камни, а сны.
Они проиграли битву. Но чтобы выиграть войну, им нужно было лишь вспомнить, кто они, и обрести смелость снова любить. Любить этот мир так сильно, чтобы своим чувством перестроить его ноту за нотой, пока музыка земли не зазвучит вновь для всех, у кого есть сердце, чтобы ее услышать.
И тогда безусловная любовь будет везде. Не как мечта, а как воздух, которым дышит пробудившийся мир.