С самого детства Лиана слышала шепот леса. Когда ветер играл в кронах дубов, ей казалось, что деревья пересказывают друг другу старинные истории. Роса на паутинках сверкала для неё особым светом, а травы называли свои имена, когда она проходила мимо.
Родители, уже немолодые к её рождению, называли дочь лесной феей, но прожили недолго. В восемь лет Лиана осталась совсем одна, пока её не нашла Марта — ведующая мать, как звали таких женщин в их краях. Марта видела свет в девочке, тот особый дар, который нельзя было не заметить.
— Ты не ведьма, дитя, — говорила Марта, показывая Лиане, как готовить целебные настои. — Ведьма — это от слова «ведать», знать. Мы не колдуем, а слышим. Не приказываем природе, а просим.
Лиана училась быстро. Голосом она умела успокоить плачущего младенца, руками — снять головную боль, травами — исцелить лихорадку. Она росла, и с каждым годом её красота становилась всё необыкновеннее — не броской, но глубокой, как лесное озеро, в котором отражается небо.
Люди приходили к Марте и Лиане за помощью, но в душе многие боялись их. Страх рождался из невежества: почему эти женщины живут на окраине села? Почему у них всегда выздоравливает даже безнадёжный больной? И когда пришёл неурожайный год, страх превратился в ярость.
Лиана помнила тот день до мелочей: запах осеннего леса, холодок на щеках, хруст веток под ногами. И вдруг — острая боль в груди, будто сердце пронзили раскалённым железом. Она бросила хворост и побежала.
Дым увидела ещё на подходе. Чёрный, едкий столб поднимался над домом Марты. Крики толпы сливались в животный рёв. Лиана спряталась за деревьями и смотрела, как пламя пожирает её дом, её прошлое, её мать. Марта не кричала. Только пела — тихую, древнюю песню, пока огонь не поглотил и голос.
Лиана не озлобилась. Горе было слишком глубоким для злобы. Она просто не понимала: как те, кому Марта спасала детей, лечила раны, могли так поступить?
Её приютил старый мельник Иван. Добрый, одинокий человек, потерявший когда-то свою семью. Он называл Лиану дочкой, отогревал её замёрзшую душу. И она снова начала помогать людям — тайком, чтобы не навлечь беды на нового отца.
Но её красота оказалась проклятием. Жёны местных мужей, сначала шептавшиеся на посиделках, потом открыто обвинили Лиану в том, что она «обворожила» их мужей. Зависть — страшная сила — превратила сплетни в уверенность, а уверенность — в приговор.
Они ворвались в дом мельника тёмной ночью. Иван пытался защитить, но его отшвырнули, ударив головой о камень. Лиану связали, вытащили на площадь.
— Ведьма! Наша беда из-за неё! — кричала толпа.
Она смотрела на эти искажённые лица и не видела в них зла. Видела только страх, боль, отчаяние. И в последний момент, вместо проклятия, прошептала:
— Да будет вам легко. Прощаю.
Кони рванули в разные стороны...
Часть её, отданную псам, она не чувствовала. А вот вторую половину, которую Иван, очнувшись, смог отбить и похоронить под старой яблоней у мельницы, она ощущала долго. Там, под землёй, в тишине, её любовь к этому миру не умерла, а проросла. На могиле цвели цветы невиданной красоты — даже зимой.
И потом были другие жизни. Она рождалась с чувством потери, будто что-то важное забыла, оставила где-то. Искала себя в книгах, медитациях, путешествиях. Но ответ приходил только тогда, когда она переставала искать и начинала отдавать.
В одной жизни она была монахиней, ухаживавшей за прокажёнными. В другой — простой крестьянкой, растившей сирот. В третьей — врачом в бедном квартале. Она не помнила прошлого, но в каждом её поступке звучало эхо того шепота леса, той песни Марты в огне.
И вот, в нынешней жизни, родившись снова с той же тоской, она однажды просто устала копаться в себе. Устала искать «цель» и «предназначение». Вместо этого она пошла работать в хоспис. Просто держала за руки умирающих. Просто слушала. Просто была рядом.
И однажды, держа руку старого художника, который уже не мог говорить, она почувствовала тепло. Оно шло не от неё к нему, а от него к ней. Словно благодарность, светлая и тихая, наполняла её изнутри. И в этот момент что-то щёлкнуло.
Лиана вышла в сад хосписа, где цвели поздние осенние астры. И услышала. Тот самый шепот. Тот самый голос леса, ветра, земли. Он звучал не снаружи, а внутри. Он всегда был там.
Она подняла лицо к небу, и слёзы текли по её щекам, но это были слёзы не горя, а возвращения. Части её души, разбросанные веками и жизнями, мягко и нежно тянулись друг к другу, соединялись.
Она не стала прежней Лианой. Она стала целой. И поняла простую истину, которую знала, но забыла, пытаясь найти себя в себе самой: целостность рождается не от поисков, а от отдачи. Не от вопросов, а от любви, данной просто так.
Теперь она снова слышала голоса трав, пела песни, исцеляющие душу, и её руки знали, где болит. Но больше всего она любила приходить к тем, кто, как и она когда-то, чувствовал себя разорванным, потерянным. И просто быть рядом. Держать за руку. Напоминать тишиной и присутствием: ты целый. Ты любим. Ты — часть этого прекрасного, живого мира.
И на её могиле, когда придёт время, снова будут цвести цветы. Но теперь она знала — это будет не память о боли, а свидетельство любви, которая сильнее смерти и времени. Любви, что, отдавая себя, обретает всё.