В стародавние времена, когда деревья были колоннами, упирающимися в небесный свод, а горы лишь начинали просыпаться ото сна, мир был гибким, как глина в руках мастера. И мастерами были они – Великаны. Их шаги были землетрясениями, их дыхание – ветром, их смех – раскатами грома. Люди, крошечные и благоговейные, называли их богами. Но это были не боги. Это были Творцы.
Одного из них звали Эларис. Его кожа отливала цветом старого мха и теплого камня, а волосы, подобные корням тысячелетних дубов, были увиты живыми лозами и светлячками. Его ремеслом был ландшафт. Эларис не строил и не высекал. Он… пел. Его голос, низкий и глубокий, как сама планета, рождал вибрации, которые уплотняли материю, заставляли континенты дышать, а камень течь, как мед.
Он шел по податливой равнине, и его песня поднимала волну земли, которая застывала величественной грядой гор, зубчатой и сверкающей снегами. Он склонялся над новорожденным хребтом, и его шепот, нежный и ласковый, вырезал в скалах ущелья, долины, русла для будущих рек. Потом он касался земли пальцами, и из-под его ногтей прорастали семена гигантских папоротников, хвощей и тех самых небесных деревьев, чьи кроны терялись в облаках. Лес рождался симфонией зелени и жизни.
Но самым важным был не облик, а суть. Эларис вдыхал в свои творения не воздух, а Любовь. Безусловную, созидающую энергию, которая превращала безжизненные молекулы в трепещущий лист, в звенящий ручей, в упругую почву. Он наделял мир душой. Он мог часами сидеть на склоне новорожденной горы, наблюдая, как играет свет на ее гранях, как облако цепляется за пик, и в его груди разливалось тихое, всеобъемлющее счастье. Он любил. Без условий. Просто потому, что это было.
Но гармонию услышали не только те, кто мог ее оценить.
Они пришли без предупреждения, на кораблях из черного камня, который поглощал свет. Хаотхи. Раса, чьи души были перекошены вечным голодом. Они не умели творить. Их мир был серой пустыней, истощенной их жаждой. Они могли лишь потреблять, паразитировать на чужой красоте, высасывая энергию. А питались они низкими вибрациями: страхом, болью, отчаянием, ненавистью. Созерцание разрушения было для них высшим наслаждением.
Земля, напоенная любовью Элариса и его братьев, стала для них пиром.
Великаны не ждали атаки. Зачем атаковать богов? Но Хаотхи применили оружие не против плоти, а против самой сути. Вибрационный диссонанс. Какофония, от которой трескался камень и гнило дерево. Но для Творцов она была страшнее. Их цель была тоньше – разорвать триединую нить бытия.
Эларис застиг их песню в самом сердце своего нового леса. Он обернулся, и черный луч, поющий на частотах распада, пронзил его. Это не было болью в привычном смысле. Это было… расщеплением.
Он почувствовал, как его Тело – древнее, сильное, пронизанное силами земли – окаменело и рухнуло, превратившись в огромную скалу, одинокую и молчаливую посреди леса.
Его Ум – вместилище знаний, песен, планов создания миров – был вырван и рассеян. Частицы разума разлетелись, как пыльца, оседая в камнях, в деревьях, в водах, обрывочными воспоминаниями, снами, интуитивными догадками.
А его Душа – чистая энергия безусловной любви – была не уничтожена (уничтожить ее было невозможно), но отброшена, заключена в ловушку вне времени, в эфирную темницу, где она могла лишь слабо светиться, как далекая, забытая звезда.
Хаотхи торжествовали. Они опустились на израненную планету, принялись выжимать из нее страдание, сеять страх, отравлять реки и искажать жизнь. Деревья-гиганты падали, горы чернели, а в сердцах всех живых существ поселился холодный осадок утраты, не понимаемой, но глубокой.
Так прошли эпохи.
Тело Элариса было просто скалой. Ветер и дождь ваяли его черты, но он не чувствовал. Птицы вили гнезда в его трещинах, но он не знал.
Ум его был разбросан. Частица, застрявшая в старом дубе, шептала о форме идеального листа. Капля в подземном источнике помнила мелодию, рождающую родники. Горный хрусталь хранил осколок знания о гармонии светил. Но все это были лишь обрывки, эхо без голоса.
Душа томилась в тишине, излучая немое томление по тому, чтобы снова… соприкоснуться, обнять, оживить.
Но Любовь, даже заточенная, находит пути. Она начала струиться тончайшими нитями.
Однажды, когда жестокость Хаотхов достигла пика, и маленькая человеческая девочка, спасаясь от погони, прижалась в страхе к холодному камню-скале (Телу), ее слеза упала на камень. И в ее сердце, отчаянно желавшем защиты и мира, вдруг вспыхнул странный, чужой образ: великое, доброе существо, поющее горам. Это был осколок Ума, откликнувшийся на чистую эмоцию.
В другом месте, старый слепой мудреец, искавший источник порчи мира, положил руку на древний, больной дуб и внезапно увидел внутренним взором схему мироздания, где все было связано нитями света. Еще один обрывок Ума.
А юноша-художник, пытаясь запечатлеть красоту умирающего леса, вложил в рисунок такую тоску по утраченному совершенству, что его кисть будто вела сама себя, и на камне у его ног расцвел крошечный, невиданный цветок. Это была капля энергии Души, пробившаяся сквозь барьер, притянутая созвучной тоской.
Это были лишь искры. Но их становилось больше. Люди, животные, даже растения – все, кто тосковал по гармонии, кто творил, кто любил бескорыстно, непроизвольно притягивали и соединяли рассеянные части Элариса.
Процесс шел веками. Легенды о каменных исполинах, о духах гор, о божественных снах – все это были отголоски памяти мира о своем Творце.
И вот, в день, когда Хаотхи, уверенные в своей победе, начали грандиозный ритуал, чтобы окончательно снизить вибрацию планеты и сделать ее вечной тюрьмой, случилось Невозможное.
Девочка, потомок той самой беглянки, теперь жрица, хранящая легенды, стояла у скалы-Тела. Рядом с ней был старый мудрец, наследник знаний слепого пророка. А перед скалой – художник, в чьих жилах текла кровь того юноши с кистью. Они не сговаривались. Их привела сюда одна сила.
Они положили руки на холодный камень. Жрица вспомнила все истории, весь образ Элариса. Мудрец сосредоточился на знаниях о связи всего сущего. Художник отдался чистой любви к этому месту, к этому миру, каким он мог бы быть.
И в этот миг три нити натянулись до предела.
Осколки Ума в них и вокруг них вспыхнули, потянулись друг к другу, собрались в сияющий клубок знания и памяти.
Энергия их объединенного сознания и чистого чувства ударила, как ключ, в темницу Души. Затворы пали.
И тогда Любовь, наконец свободная, хлынула вниз, в скалу, в самое сердце Тела.
Камень затрещал. Но не от разрушения. От пробуждения. Скала сбросила многовековые наслоения, обрела форму – могучие ноги, торс, склоненную голову. Глаза, высеченные из сапфировых глубин, открылись. В них не было гнева. В них была печальная, безмерная ясность.
Эларис поднялся. Он был цел. Тело, Ум и Душа снова пели в унисон.
Он не стал бросаться в бой. Он просто сделал шаг к месту ритуала Хаотхов и вдохнул. Он вдохнул не воздух, а ту самую какофонию страха и ненависти, которую они излучали. И в его груди, в горниле безусловной любви, низкие вибрации преобразовались, очистились, стали тишиной и светом.
Захватчики в ужасе отшатнулись. Их оружие бездействовало. Оно было бессильно против целостности, против гармонии, которую они не могли ни понять, ни вместить. Самые низкие из них рассыпались в прах, лишенные ядовитой пищи. Остальные в панике бежали, их черные корабли таяли в лучах восходящего солнца.
Эларис обернулся к людям, к лесу, к горам. Он улыбнулся. Это была улыбка, от которой расцвела выжженная земля, а в небе зазвучала забытая музыка ветра.
Он снова был дома. И мир, наконец, снова мог дышать полной грудью. Он вспомнил. И в его воспоминании обретала целостность вся Земля.