В нашем доме теперь идеальная тишина. Её нарушает только ровное, методичное жужжание шуруповёрта за стеной. Иногда мне кажется, он закручивает не шурупы в гипсокартон, а винтики в моих висках. С каждым оборотом – туже.
Он узнал в марте.
Я не видела смс, не слышала разговоров. Просто в один вечер, когда я вернулась с «корпоратива», который не был корпоративом, он встретил меня в прихожей. Не с вопросами. Не с взглядом. Он стоял на стремянке и сдирал старые обои полосками. Рваными, небрежными.
– Что ты делаешь? – голос прозвучал чужим, слишком высоким.
Он не обернулся. Просто провёл шпателем сверху вниз, отдирая ещё одну потрескавшуюся полосу голубого цвета.
– Давно хотел обновить, – сказал он в стену. – Надоело.
В его голосе не было ни злости, ни укора. Только ровная, плоская усталость. Та, что бывает после долгой работы. Я ждала, что вот сейчас он спустится. Посмотрит. Спросит, как прошёл вечер. И тогда всё внутри меня оборвётся, и я, может быть, выдохну правду, которую уже год ношу в себе как камень.
Но он спустился, аккуратно сложил стремянку и пошёл на кухню ставить чайник. Как будто сдирание обоев в половине двенадцатого ночи – самое нормальное дело в мире.
Я стояла в прихожей, и по спине медленно, от копчика до шеи, полз холод. Не страх. Хуже. Предчувствие.
На следующий день после работы он привёз коробки с плиткой для ванной. Серая, матовая, под бетон. Модная.
– Красиво, – сказала я, проводя пальцем по шершавой поверхности.
– Практично, – поправил он, не глядя. – Не скользит.
Он начал работу в субботу утром. Звук плиткореза был отрывистый, резкий. Я сидела на кухне, пила кофе и слушала. Каждый звук отдавался в висках. Я думала о другом.
Звон упавшей плитки заставил меня вздрогнуть.
– Всё в порядке? – крикнула я.
– Всё, – донёсся его голос из-за двери. – Осколки. Выброшу.
Я поняла тогда, в тот момент. Он знает. Он не может не знать. Я стала слишком осторожной, слишком правильной, слишком часто «задерживалась на работе». Это знание сидело в нём, как тот осколок плитки. Но вместо того чтобы вытащить её, разрезав всё вокруг, он решил аккуратно выложить новую поверхность. Заместить. Закрыть.
Первые недели я жила в липком ожидании взрыва. Ждала, когда он сорвётся, закричит, швырнёт в меня чем-нибудь. Я даже репетировала в голове оправдания. «У нас всё угасло», «ты сам вечно на работе», «я запуталась». Готовилась к бою. К шуму. К боли, которую можно перекричать, после которой можно, истекая кровью, начать зализывать раны.
Но взрыва не было.
Был только шум ремонта.
Идеальная ловушка
Ремонт расползался по дому, как тихий, методичный рак. Ванная, потом коридор, потом кухня. Он приходил с работы, переодевался в старые штаны и начинал. Шпаклевал, шлифовал, красил. Он не пил пиво перед телевизором. Не листал ленту в телефоне. Его руки всегда были заняты. Шуруповёртом, молотком, валиком.
Я пыталась заговорить.
– Как дела на работе?
– Нормально. Держи, – он протягивал мне два образца лака для паркета. – Какой лучше? Дуб или орех?
Я пыталась плакать. Один раз не выдержала, села на пол на кухне среди строительной пыли и разревелась. От страха, от вины, от этой невыносимой тишины, что давила грузовиком.
Он услышал, вышел. Посмотрел на меня. Не с сочувствием. Не с ненавистью. С оценкой. Как смотрят на помеху.
– Не сейчас, – сказал он тихо. – Пол ещё сырой. Встань, пожалуйста.
И ушёл затирать швы в ванной.
Он перестал спать со мной. Говорил, что устаёт, ложится на диван в гостиной, чтобы не будить.
Я начала бояться приходить домой. Дом превращался в стройплощадку, идеальную и стерильную. Пахло грунтовкой, краской, новым деревом. Чистым, необжитым. Как квартира в новостройке, где ещё не поселилась жизнь со своими ошибками, пятнами на диване и невымытыми чашками.
Соседи восхищались. «Какой у тебя муж золотые руки!» Подруги завидовали. «Мне бы такого целеустремлённого! Всё сам, экономия какая!» Я улыбалась и кивала. И не могла объяснить, что эта экономия выжгла мне душу. Что я готова отдать все эти тёплые полы и встроенные шкафы за один его крик. За одну ссору. За что-то настоящее.
Однажды ночью я не выдержала. Вышла в гостиную. Он сидел на полу, собирая ножки для журнального столика. Настольная лампа выхватывала из темноты его руки, покрытые царапинами и засохшим клеем.
Я остановилась в дверном проёме.
– Кричи уже! – выдохнула я. Шёпотом, потому что голоса не было. – Накричись, плюнь мне в лицо, выгони! Кончай с этим!
Он медленно отложил шуруповёрт. Поднял на меня взгляд. В его глазах не было гнева. Только глубокая, бездонная усталость. Та самая, что была в первый вечер.
– Зачем? – спросил он тихо.
Он взял инструмент и вернулся к работе. Я стояла, как истукан. Он был прав. В его крике не было смысла. Это был бы театр для меня. Возможность почувствовать себя наказанной и… очищенной. Он этого не давал.
Он был сильнее. Он не давал мне лёгкого пути. Ни оправдания («он тиран!»), ни прощения («он простил!»). Он давал мне только идеально ровные стены и своё молчание. И в этом молчании я тонула с головой.
Пол, на котором можно сидеть
Последней была детская. Комната нашей дочери. Она жила в этот год у моей мамы – аллергия на пыль, решили не рисковать. Он сделал там всё, экологичные обои, огромный стеллаж для игрушек, парту у окна. И тёплый пол. Чтобы босым ногам не было холодно.
Он закончил в воскресенье. День был серый, сентябрьский. Он занёс последний коробок с игрушками, поставил на место. Прошёлся взглядом по комнате. Кивнул. Как прораб, принимающий объект.
Потом спустился в гостиную, где я сидела, уставившись в холодный экран телевизора. Он сел на пол. На новый, ясеневый паркет, который он сам укладывал три ночи подряд. Сидел, обхватив колени, спиной к дивану. Он смотрел в пустоту перед собой, а потом медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня.
Впервые за полгода. По-настоящему. Увидел меня.
В его взгляде не было ни вопроса, ни ответа. Только констатация. Финал.
Он сказал тихо, чётко, без интонации:
– Ну вот. Теперь можешь звать его сюда. Тут теперь красиво.
В этих словах не было ни сарказма, ни злобы. Была страшная, леденящая простота. Он построил идеальный фон. Для её новой жизни. В которой ему не было места.
Я попыталась что-то сказать. Издать звук. Но внутри всё сжалось в тугой, беззвучный ком.
Он поднялся, отряхнул брюки. Подошёл к окну, посмотрел на дома напротив. Наш дом теперь был другим. Идеальным внутри. Мёртвым.
– Завтра я заберу Лизу, – сказал он в стекло. – И свои вещи. Всё остальное – твоё.
Он не кричал. Не плакал. Он просто… закончил. Закончил ремонт.
Год спустя я всё ещё живу в этом доме. Всё идеально работает. Тёплые полы греют пятки. Встроенные шкафы скрывают малую часть моих вещей. На идеальной кухне я разогреваю полуфабрикаты.
Иногда, когда тишина становится совсем густой, я сажусь на тот самый ясеневый паркет в гостиной, на то самое место. И стараюсь услышать тот самый скрип, то самое жужжание шуруповёрта за стеной. Но слышу только ровный, ничем не нарушаемый гул холодильника.
Он забрал дочь, чемодан и своё молчание. А мне оставил этот идеальный, безупречный мавзолей. Где каждая ровно уложенная плитка кричит обо всём, что мы так и не сказали друг другу.
Эта история одна из многих. Каждый день новая психологическая драма. Подписывайтесь, чтобы не пропустить.