Представьте себе типичную «мадаму», хозяйку публичного дома в дореволюционной России. Каков её образ в вашем воображении? Скорее всего, это дородная, зловещая дама в шелках, с холодным, пронизывающим взглядом, беспощадно выжимающая все соки из несчастных «девиц». Это ведьма-эксплуататорша, «гнусный выродок человечества, сосущий кровь проституток», как язвительно писал Александр Куприн.
Этот образ, созданный литературой и публицистикой, в советское время легко наложился на штамп «классового врага» — капиталистки-эксплуататорши. Он живуч, понятен и удобен. Он рисует мир чётко и просто: есть жертвы, а есть однозначные злодеи. Но практика оказалась далеко не настолько очевидной. Сейчас мы с вами отправимся в дореволюционную Казань и познакомимся с местными гетерами.
Начнём с самого «доступного». Лишь малый процент проституток работали про официальные публичные дома. Это, так сказать, вершина айсберга. А вот огромная часть, скрытая под водой состояла из разного рода индивидуалок и женщин, которых курировали мелкие преступники-сутенёры. На местном жаргоне их называли «котами». Чаще всего «коты» были преступниками «многоплановыми» и попадали в криминальные хроники «благодаря» своим собственным преступлениям – кражам, воровству, иногда в связи с насильственными преступлениями. Сохранился один случай, когда «кота» зарезала собственная проститутка, которой, к слову, дали за это всего 6 месяцев тюрьмы. Эта часть жриц любви была самая массовая и о ней сохоранилось меньше всего официальных сведений, ведь, согласитесь, мало кто пишет и сдаёт в архивы отчёты о том, как он уличную девку оприходовал.
Более организованным был бизнес в трактирах, банях и постоялых дворах. Их содержатели нелегально «организовывали досуг» клиентов, сводя их с «девушками». Доходы делились пополам. Это была серая зона, которую власти часто предпочитали не замечать.
Самым осуждаемым звеном были сводни. Их деятельность считалась особо опасной, так как они часто совращали обманом «порядочных» женщин и даже девочек-подростков для богатых клиентов. Например, в 1882 году сводня Настасья Андреева «совратила с мещанином Соловьёвым солдатскую дочь Дарью Дмитриеву 14 лет». Дела о сводничестве регулярно рассматривал Казанский окружной суд. Из жертв сводень нередко пополнялись ряды проституток. Татарская литература реалистично описывала эти схемы. В пьесе Галиаскара Камала «Блуд» сводня Матлифа обманом заставляет молодую женщину уйти от мужа, обещая ей брак с богачом, а затем начинает подсылать к ней других мужчин.
На этом фоне легальные публичные дома выглядели почти респектабельно. Они действовали по правилам, установленным Министерством внутренних дел. Их владелицы платили за аренду, регистрировали «девиц», обеспечивали регулярные медицинские осмотры и отчитывались перед полицией. Фактически, они стали частью системы государственной регламентации проституции, введенной в 1843 году. Власти видели в них инструмент для контроля и локализации «порока»: лучше узаконенные бордели в отведённых улицах, чем тайный разврат по всему городу.
Официальные «Правила» 1861 года рисовали строгий портрет содержательницы: женщина от 35 до 55 лет, без семьи, живущая при заведении. Однако анализ реальных списков казанских борделей, например, за 1882 год, показывает, что этот образ был во многом формальностью.
Возрастные ограничения нарушались массово. Из 20 известных по списку хозяек половина (10 женщин) не дотягивала до предписанных 35 лет. Каждая четвертая (5 женщин) была младше 30 лет. Самой молодой, казанской мещанке Марье Викторовне Абрамовой, содержавшей дом на Песках, было всего 23 года. Интересно, что средний возраст «девиц» в её заведении составлял 24 года, и большинство из них были старше своей хозяйки. Верхнюю границу в 55 лет не нарушал никто, самая старшей владелице было 49. Таким образом, правило о возрасте работало только как верхний предел, а нижний постоянно игнорировался.
Что касается социального статуса, здесь также не было и речи о какой-то элите. Состав был... как бы сейчас сказали, демократичным:
Мещанки: 7 человек.
Крестьянки (указанные как «крестьянская жена» или «крестьянская девица»): 7 человек.
Жены отставных военных (рядовых, унтер-офицера, фельдшера и др.): 6 человек.
Ни о каких «капиталистках» или представительницах высших слоев речи не шло. Это были женщины из городских низов и средних слоев
Национальный состав отражал многонациональность Казани. Большинство, 14 женщин, были русскими. В списке значатся также 2 татарки (владелицы татарских публичных домов), 3 еврейки и одна женщина (Екатерина Гольдбаум), вероятно, русская, вышедшая замуж за немца или еврея.
Почти никто из них не владел недвижимостью. Бордель почти всегда арендовал несколько комнат или квартиру в доходном доме. В документах часто повторяются одни и те же адреса: дом Архипова, дом Рубцова, дом Волковой. Несколько борделей могли находиться в одном здании. Случаев, когда хозяйка содержала заведение в собственном доме, не выявлено. Это был типичный мелкий арендный бизнес.
Карьера будущей содержательницы чаще всего начиналась «с низов». Многие владелицы в прошлом сами были проститутками. Накопив начальный капитал и связи, они переходили в категорию предпринимательниц. Это был один из немногих доступных женщине из низов путей к относительной финансовой самостоятельности.
Бордель был небольшим предприятием с четкой внутренней организацией. В среднем в заведении работало 6-8 «девиц», чьи паспорта хранились у хозяйки. Жизнь была подчинена регламенту: обязательные медицинские осмотры (обычно раз в неделю), фиксированные «таксы» на услуги, учёт доходов. Хозяйка обеспечивала девушек жильём, питанием, одеждой и «билетом» (видом на жительство), вычитая эти расходы из их заработка. Чистую прибыль делили, как правило, пополам. Эта система, при всех её пороках, давала проституткам хоть какую-то правовую защиту и медицинский контроль, чего были лишены «вольные».
Финансово дело могло быть весьма доходным. Проституция не облагалась налогами, а спрос был стабильным. Основные расходы составляли аренда, взятки полиции и содержание «девиц». При удачном расположении и хороших связях с полицией дело быстро окупалось. Некоторые предприимчивые женщины содержали сразу два заведения.
Интересной чертой была семейственность этого бизнеса. Поскольку занятие было легальным, к нему часто относились как к обычному делу. В архивах встречаются косвенные указания, что мужья или сожители помогали с бухгалтерией и решением административных вопросов. Яркий пример — курьёзный случай с оренбургской содержательницей Биби-Фанзой Мухитовой, которая в 1902 году приехала в Казань вербовать девушек-татарок и взяла с собой в поездку… свою мать.
Отношение к этому бизнесу в мещанской и купеческой среде было скорее прагматичным, чем осуждающим. Отставшие от дел бывшие содержательницы, как Анна Марковна у Куприна, могли вести тихую жизнь почтенных дам. Их прошлое было секретом полишинеля, но в их кругу ценились не источники дохода, а деловая хватка, удача и «приличные манеры».
К слову, легальный статус публичных домов создавал уникальную, симбиотическую связь между их хозяйками и городскими властями, прежде всего — полицией. Содержательницы, строго соблюдавшие правила, превращались в своеобразных «низших агентов» системы надзора. Они были заинтересованы в поддержании порядка в своём заведении, чтобы не лишиться лицензии, а полиция получала удобный, централизованный объект для контроля и регулярные поборы. Это сотрудничество иногда принимало парадоксальные формы.
Классический пример — конфликт на улице Пески в 1885 году. Местные домовладельцы подали жалобу в городскую управу, что публичные дома, расположенные по их улице, создают неприглядную картину: из окон постоянно выглядывают полуодетые женщины, слышна брань и ночные скандалы. Власти проявили сочувствие, но бордели закрывать не стали.
Ситуация обострилась, когда на той же улице купец Аметевский открыл приходскую школу. Ограничения на близость «злачных мест» к учебным заведениям касались только казённых зданий, а школа находилась в частном доме, так что формально нарушения не было. Однако содержательницы проявили удивительную инициативу. Через полицейского пристава они заявили, что, «в видах нравственности для учащейся молодежи», готовы за свой счёт снять для школы помещение в другом районе, лишь бы её убрали с Песков. Полиция, получившая это заявление, всерьёз встала на сторону бандерш, подчеркнув, что Пески — улица, официально отведённая для их заведений.
К началу XX века система регламентированной проституции и легальных публичных домов стала давать сбои. На смену ей шла иная реальность, в которой не было места для прежней, пусть и сомнительной, респектабельности.
Главным противником существующего порядка стало аболиционистское движение, выступавшее не против проституции как таковой, а против её государственной регуляции и полицейского надзора. Активисты, среди которых были врачи, писатели и юристы, считали существующие правила лицемерными и развращающими, а медицинские осмотры — унизительными и неэффективными. Их давление привело к тому, что многие городские думы стали отказывать в выдаче новых разрешений на открытие борделей, а старые постепенно закрывались.
Первая мировая война нанесла по системе решающий удар. Мобилизация, наплыв беженцев и расквартированных солдат, общее падение нравов и ослабление полицейского контроля привели к взрывному росту проституции, но уже в её «вольной», нерегламентированной форме. Солдаты и маркитанты не нуждались в официальных «домах терпимости» с их правилами и врачами. Рынок стал стихийным, массовым и по-настоящему криминальным.
На этом новом, полуразрушенном рынке роль прежних легальных содержательниц свелась к минимуму. Их место заняли другие фигуры. Во-первых, вернулись с новой силой сутенёры («коты»), контролировавшие уличных проституток. Во-вторых, расцвел бизнес «нехороших квартир» и тайных притонов. Их владельцы (как мужчины, так и женщины) сознательно сдавали помещения для «тайного разврата», не оформляя ничего официально и деля доходы с полицией в частном порядке. Наказание за такое было чисто символическим. Показателен случай января 1917 года в Казани: полиция обнаружила тайный притон в Суконной слободе. Хозяйку «нехорошей квартиры» оштрафовали на 3 рубля — ровно столько, сколько стоила в то время «разовая услуга» её постоялицы. Через несколько месяцев и этот штраф был отменён.
Сами проститутки, особенно молодые, всё чаще предпочитали «вольные хлеба» — работу без всяких посредников или под крылом одного сутенёра. Это было опаснее, но сулило больший заработок и свободу от докучливых правил, врачей и расчётов с хозяйкой.
К революции старая система, построенная на серьёзном надзоре и регламентации пала. Её не разрушили намеренно, просто для её существования государство должно было быть стабильным, чтобы устанавливать «правила игры», а стабильность пала. Пали и правила. Криминал оказался куда эффективнее и разрушил наработанную систему, а далее пришла советская власть и началась новая глава, о которой мы ещё однозначно поговорим, но в следующих заметках.
P.S. В основу этой заметки легла научная статья, ссылка на которую ниже. Всем интересующимся советую к прочтению, очень интересно и подробно.
Малышева, С. Ю. Содержательницы казанских борделей второй половины XIX – начала XX в.: портрет явления / С. Ю. Малышева // Ученые записки Казанского университета. Серия: Гуманитарные науки. – 2013. – Т. 155, № 3-1. – С. 102-112.
Автор: Кирилл Латышев