Тихо стучало веретено в руках Арины. За окном избы гудел ветер, гнал по небу рваные облака, но девушка не слышала ни ветра, ни скрипа половиц. В ушах стоял бархатный голос Егория, шептавший ей накануне в старой оранжерее: «Ты — моё утро. Моя тишина и мой шум. Я не понимаю, как жил до тебя».
Она была крепостной, дочерью скотницы. Он — единственным сыном барина Степана Петровича. Миры их разделяла пропасть, уставленная правилами, условностями и вековым укладом. Арина знала это. Боялась каждой встречи, каждого взгляда, каждого прикосновения, словно они были краденными. Но стоило ей увидеть его высокую, немного сутулую фигуру вдали, как в груди расправлялись невидимые крылья, и страх отступал перед сладким, неумолимым безумием.
Они встречались украдкой: в заброшенной беседке, на конюшне, в дальнем яблоневом саду. Егор учил ее читать по слогам, приносил томики Пушкина, а она дарила ему запах сена, тепло своих рук и бездонную, трепетную тишину своей любви. Он говорил, что видит ее суть — горячее сердце, большую душу, внутренний свет, который затмевал все сословные предрассудки.
«Ты мне не служанка, Арина. Ты — моя гармония», — говорил он, и она почти верила.
Мать Егория, Анна Сергеевна, женщина с холодными, как зимнее озеро, глазами, заметила их первой. Застала в библиотеке, где Арина, замерев от ужаса, пыталась вырваться из объятий сына. Анна Сергеевна не кричала. Она лишь сказала, ледяным голосом:
— Кончится это позором, Егор. Она — не твоего круга. Ты сломаешь ей жизнь и свою.
— Я буду только с ней, матушка. И ничто не разлучит нас, — ответил он, и Арина, глядя на его решительное лицо, впервые позволила себе надеяться.
Но Анна Сергеевна не сдалась. Подняла на ноги отца. Степан Петрович, человек мягкий и любящий сына, лишь развел руками:
— Он упрям, как тур. Отстоит свою волю. И… она, право, хорошая девушка.
Обратились к батюшке. Священник, отец Алексей, долго беседовал с Егором о долге, о грехе, о незыблемости устоев, но ушел, сокрушенно качая головой:
— Сердцем упёрся. Говорит, любовь его от Бога. Не отступник.
Тогда Анна Сергеевна, одержимая страхом за род, за репутацию, за будущее сына, пошла туда, куда ходят только в отчаянии. На окраину села, в покосившуюся избушку к старухе Маланье, про которую шептались, что она знается с нечистой силой.
— Сделай отворот, чтобы сын мой эту девку забыл, — потребовала барыня, брезгливо оглядывая темную, закопченную хижину.
Маланья, сморщенная, как печеное яблоко, усмехнулась беззубым ртом.
— Отворот он сломает, коли любовь крепка. Душа к душе тянется. Надобно иное… Чтобы сама от него ушла. Чтобы очерствело сердце её, онемел голос. Чтобы не могла ни чувствовать, ни сказать.
И Анна Сергеевна, стиснув зубы, согласилась.
В глухую ночь Маланья бродила среди свежих могил, черпая силу у неупокоенного духа. Наложила проклятье чёрное, цепкое. Не на тело, а на самую суть Арины.
На следующий день Егор ждал ее у старого дуба. Увидев, он улыбнулся своей смущенной, озаряющей улыбкой и протянул руку. Арина подошла. И… ничего не почувствовала. Ни трепета, ни тепла, ни этой боли счастья. В груди лежал холодный, тяжелый камень. Она открыла рот, чтобы сказать ему о своем ужасе, но вместо слов вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Голос пропал.
Она посмотрела на его любимые черты и увидела просто человека. Чужого. Страх, настоящий, животный, сковал ее. Она отшатнулась и побежала, не разбирая дороги, заглушая внутренний крик лязгом ледяной пустоты в душе.
Егор, ошеломленный, сначала думал, она шутит. Потом — что испугалась чего-то. Но дни шли, а Арина избегала его, словно чумы. При встрече опускала глаза, а в них читался только леденящий ужас и… пустота. Он понял все по-своему: разлюбила. Испугалась. Передумала. Его мир рухнул. Мать, словно ангел-утешитель, была рядом: «Видишь, сынок, она сама все решила. Простая душа, ей страшно в нашем мире. Забудь. Найдем тебе равную».
Он не забывал. Он гас. И когда мать привела в дом миловидную, образованную Софью Николаевну из соседнего имения, Егор смотрел на нее равнодушными глазами. Ему было все равно.
Свадьбу сыграли пышную. В большой зал съехались все окрестные дворяне. Арина, в своем лучшем, но убогом платье, стояла среди прислуги у колонны и смотрела, как Он ведет под венец другую. Ее душа выла в беззвучном крике, разрывалась на части, а сердце, запечатанное черной магией, молчало. По щекам текли слезы — единственное, что еще могло выразить ее боль.
Егор, проходя мимо, мельком взглянул на нее. Увидел слезы. На миг в его потухших глазах мелькнуло что-то знакомое, острое. Но тут невеста коснулась его руки, и ощущение ушло, похороненное под толщей апатии и отчаяния, которое он теперь заливал вином.
Так и прожил он свою жизнь — тихо, бесцветно, в хмельном тумане. Анна Сергеевна, заплатившая колдунье не золотом, а собственной жизненной силой, быстро одряхлела, иссохлась и умерла, так и не увидев в сыне счастья, ради которого, как она думала, все и затеяла.
Арина несла свое проклятье как крест. Без голоса, без любви, она жила долго, одиноко, переходя из одной жизни в другую. Проклятие цеплялось за ее душу, обрекая ее в каждом новом воплощении на одиночество и неспособность выразить то, что клокотало внутри.
Но однажды, спустя века, в мире, где не было ни баринов, ни крепостных, её путь пересекся с путём человека с добрыми, очень внимательными глазами. Он был не волшебником в плаще, а просто старым библиотекарем, но в его взгляде читалась древняя мудрость. Увидев ее — теперь её звали Ариэль — он осторожно спросил: «Что это за тяжесть у вас на сердце? И почему вам так трудно говорить?»
Она, как и всегда, попыталась ответить, и снова — лишь беззвучный шепот. Но он не смутился. Попросил ее руку и, закрыв глаза, провел пальцами над ее ладонью, будто читая невидимые письмена. «О, — тихо сказал он. — Это очень старое. И очень злое. Давайте-ка его снимем».
Он не творил ярких чудес. Он просто прошептал слова, от которых пахло ладаном и свежей землей после дождя, и дотронулся до ее груди. Ариэль почувствовала, как что-то треснуло и рассыпалось внутри. Теплая волна накрыла ее с головой, растопила лед. И из ее горла, впервые за бесконечную череду жизней, вырвался чистый, звонкий звук — рыдание, смех, освобождение.
— Спасибо, — прошептала она, и её голос был музыкой.
Она вышла из библиотеки на улицу, заполненную шумом города, и впервые за многие жизни почувствовала всё: тепло солнца, запах кофе, биение собственного живого сердца. И тогда она увидела Его. Он стоял у фонтана, смотрел на воду. Тела были другими, но душа… Душа узнала его мгновенно. Тот же наклон головы, та же линия плеч.
Она подошла, не думая, не боясь.
— Прости, что заставила ждать, — сказала она, и её голос дрожал. — Меня долго не отпускали.
Он обернулся. В его глазах — серых, усталых — вспыхнула искра. Растерянность, узнавание, потрясение.
— Я… тебя искал, — сказал он, и это была правда, звучавшая в каждой клетке его существа. — Всю жизнь чего-то не хватало.
— Это была я, — ответила Ариэль, и слёзы катились по её лицу, но это были слёзы радости. — Я всегда тебя любила. Просто не могла сказать.
Он взял её руку, и прикосновение было как возвращение домой. Две родные души, наконец, нашли дорогу друг к другу, стряхнув прах старых проклятий и предрассудков. Их история только начиналась. Теперь — навсегда.