Шестьдесят лет не такая уж и старость. Особенно если душа ещё, как говорится, поёт. Вот только у Зои Николаевны песня эта становилась всё тише, переходя в усталое бормотание. На пенсию она вышла не в шестьдесят, а чуть раньше, по вредности — тридцать лет в химлаборатории завода «Карболит» давали о себе знать одышкой, ноющими суставами и постоянными болями во всем теле. Слово «аховое» она бы не употребила, но мысленно соглашалась: здоровье — так себе.
С финансами было более-менее сносно. Пенсия двадцать две тысячи, плюс домик в деревне Подлипки, что в семидесяти километрах от города. Сама Зоя Николаевна туда уже не ездила, здоровье не позволяло. Сдавала его дальней родне, молодой семье племянника, за десять тысяч. Те домик подлатали, огород возделывали, платили исправно. Итого тридцать две. На жизнь хватало. На скромную, экономную жизнь в своей двухкомнатной квартире, купленной ещё с мужем, Борисом, в далёкие, еще счастливые времена.
После тяжелого развода Борис укатил на север, а квартиру они разделили пополам. Его половину он, по обоюдному согласию, он сразу оформил на дочь, Алену. Так, мол, надёжнее.
Зоя осталась в квартире, чувствуя себя не то чтобы полновластной хозяйкой, а скорее хранителем. Хранителем семейного гнезда, воспоминаний, старого серванта с хрусталём и альбомов с фотографиями.
Алена была ее единственной дочерью, тридцати четырех лет. У нее было двое детей. Старший, Гриша, — восьмилетний почемучка с вечно разбитыми коленками. Младшая, Соня, — пухлощёкий комочек, которому весной должен был исполниться год.
У Алены с мужем, Сергеем, была своя ипотечная двухкомнатная квартира на окраине. Зятя Зоя Николаевна не переваривала с первой встречи. В нём было что-то… скользкое. Улыбался широко, говорил громко и много, обещал золотые горы, но за десять лет так и не занялся, по её мнению, нормальным делом. То «стартап», то «фриланс», то просто «проект в разработке». Ленивый и наглый — это были самые мягкие эпитеты из внутреннего лексикона Зои Николаевны.
Но дочь мужа любила, или терпела. Жила с ним. И Зоя, скрипя зубами, тоже терпела, стараясь не вмешиваться, лишь по мере сил помогая с детьми.
А помогать приходилось. Особенно после декабрьского происшествия. Сергей, большой любитель показушного, дорогого спорта, сорвался с друзьями на горнолыжный курорт. Не рассчитал, упал, сильно повредил спину. Теперь он лежал на вытяжке, кряхтел и жаловался на непреходящую боль. Работать, естественно, не мог. Ипотека, дети, жизнь — всё это неподъемным грузом легло на плечи Алены. Она, архитектор по образованию, последние годы сидела с детьми, подрабатывала чертежами на дому. Теперь пришлось срочно искать полноценную работу.
И вот в один из январских вечеров, когда за окном хлопьями валил снег, Алена приехала к матери. Разговор начался с привычных жалоб.
— Представляешь, он опять ноет, что я холодный компресс приложила! Как будто я медсестра! Ипотечный платёж через неделю, а у нас, считай, только мои сбережения, которые тают на глазах!
Зоя Николаевна молча разливала чай, кивая. Она знала, что это лишь прелюдия.
— Мам, — голос Алены стал мягче, заискивающим. — Мне предложили место в проектном институте. Хорошая ставка, соцпакет. Но график жёсткий, с восьми до пяти. Соню в сад не возьмут, ей же только через год. Няня нам не по карману. И Гришу после школы забирать надо…
— Говори прямо, Лена, — вздохнула Зоя, пододвигая дочери чашку.
—Посиди с детьми, пожалуйста. Ты же всё равно дома. В Подлипки зимой не наездишься. Будешь у нас жить, если сложно туда-сюда. Или они у тебя. Как тебе удобнее. Ты же можешь помочь?
Зоя Николаевна почувствовала, как в груди защемило. Не от просьбы, помогать-то она помогала всегда, и посидеть, и с готовкой. Но от тона дочери. От этой уверенности, что она, пенсионерка со своим подорванным здоровьем, — бесплатный и вечно доступный ресурс.
— Лена, деток я люблю, — начала она медленно, подбирая слова. — Но за Соней нужен глаз да глаз, а у Гриши уроки и секции. А у меня, сама знаешь, давление, спина… Целый день я с ними не смогу. Мне это уже тяжеловато.
— Я знаю, мам, но ты же справлялась со мной!
— Мне было тридцать, а не шестьдесят! — голос Зои Николаевны дрогнул. — И у меня был муж, который зарабатывал. А у тебя кто? Лежачий альпинист?
— Мама! Не смей так о Сереже! Он отец моих детей!
— Отец… который спину себе сломал, развлекаясь, когда семья в долгах как в шелках! — вырвалось у Зои Николаевны. Годами копившееся раздражение прорвало плотину. — Ладно. Сидеть я буду, потому что выручать тебя надо и детей жалко. Но на одних щах да кашах они не вырастут. Фрукты, мясо, творог, это всё деньги. Но силы мои тоже не бесплатные. Я не прошу многого. Плати мне хоть минималку. Хоть эти… как их… десять тысяч. На продукты детям и на мои лекарства. Это же честно?
Алена откинулась на стуле, её лицо, уставшее и милое еще мгновение назад, исказилось гримасой неподдельного изумления и обиды.
— Минималку? — она произнесла это слово так, будто оно было неприличным. — Ты… у меня… за своих же внуков… хочешь брать деньги?
— Чтобы на их содержание были средства! Я же не в карман себе положить хочу! — пыталась объяснить Зоя, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она ожидала недовольства, но не такого.
— Это вообще-то низко, мама. Низко и меркантильно. Я думала, у нас семья, взаимовыручка. А ты… ты начинаешь торговаться в такой момент! У меня муж на больничном, я одна семью тяну, а ты — «плати минималку»!
— А я что, до скончания века должна вкладывать в тебя свою пенсию, силы и здоровье, а ты только брать? Ты взрослая женщина! Твои проблемы — это твои и его проблемы! Я помогаю, но я не рабыня!
— Ах, вот как! — Алена встала, её глаза блестели от злости. — Значит, по-твоему, мои проблемы — не твои? Ну, раз уж ты со мной так торгуешься, то и я с тобой так же буду!
— Что это значит? — Зоя Николаевна похолодела.
— А то и значит! Если всё измерять в деньгах, давай мерить! Ты тут в этой квартире сидишь, как султанша, на половине, которая тебе не принадлежит! Папина половина моя! А ты платишь мне за аренду? Так давай считать арендную плату! Или я свою половину могу продать, чтобы в своей семье проблемы решать, раз ты помогать по-человечески не хочешь!
— Ты с ума сошла?! — Зоя вскочила, у неё закружилась голова. — Это мой дом! Я здесь тридцать лет живу! Ты не смеешь!
— Смею! Это моя собственность, законно оформленная! И если ты ставишь условия, то и я ставлю! Или сиди с детьми просто так, как положено бабушке, или ищи себе другое жильё!
Дочь убежала. Зоя осталась одна, с бешено стучащим сердцем и чувством полной катастрофы. Этот разговор не давал ей покоя неделю. Она звонила дочери, та не брала трубку. Отправляла сообщения, в ответ было молчание. Она металась между обидой, праведным гневом и страшной тревогой. Неужели Алена правда способна на такое?
Оказалось, способна на большее.
Через полторы недели Зою навестила соседка, Нина Петровна, женщина с острым глазом, очень любившая посплетничать.
— Зоенька, а ты что, квартиру продаёшь? — спросила она, присаживаясь на краешек стула.
— Какую квартиру? — у Зои Николаевны ёкнуло внутри.
— Да твою. Я внучке помогаю квартиру искать, так на сайте одном увидела. Адрес твой и номер телефона агента. Цена, правда, нереальная, но район-то центральный… Ты чего, в Подлипки насовсем?
Зоя Николаевна не помнила, как выпроводила соседку. Дрожащими руками она села за старый компьютер, нашла сайт. И увидела свою квартиру. Объявление было подано от имени Алены Кораблёвой. «Продаётся ½ доли в двухкомнатной квартире в центре. Соседство с пожилым родственником, вопрос решается. Свободная продажа». Цена была завышена вдвое, видимо, в расчёте на торг. Но это была мелочь. Главное — факт. Дочь выставила на торги её дом, её жизнь. Без разговора, без предупреждения. Обойдя её молча, как пустое место.
В первый момент накатила чёрная, всепоглощающая волна паники. А затем пришла ярость. Такая всесжигающая ярость, какой Зоя не знала за всю свою жизнь. Она сидела, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и смотрела на экран, пока глаза не начало резать.
На следующий день она поехала к юристу, знакомому по давним заводским делам. Михаил Борисович, усатый ветеран трудового права, выслушал её, покрутил на компьютере мышкой, изучил выписку из ЕГРН, которую Зоя Николаевна срочно заказала через МФЦ.
— Зоя Николаевна, ситуация, конечно, дерь.мовая, — откровенно сказал он. — Ваша дочь действительно является собственником ½ доли и продать свою долю она имеет полное право. По закону вы, как совладелец, имеете преимущественное право покупки. Она обязана была уведомить вас о цене и условиях.
— Меня никто не уведомлял!
— Значит, нарушили закон. Это основание для обращения в суд с требованием перевода прав покупателя на вас. Но тут есть нюанс. В объявлении указано: «вопрос с соседством решается». Юридически это ничто, но по факту… Скорее всего, она или уже нашла какого-то покупателя, готового «решить вопрос» выживания пожилой соседки, или рассчитывает, что угроза продажи заставит вас капитулировать и сидеть с детьми бесплатно. Это шантаж, чистой воды.
— Что мне делать? — спросила Зоя Николаевна.
— Первое — официальное, нотариальное уведомление о том, что вы, как совладелец, готовы выкупить её долю по предложенной ею же цене. Хотя это бредовая цена. У вас есть такие деньги?
— Нет. Только пенсия и доход с домика.
— Значит, это формальность, чтобы зафиксировать её отказ или бездействие. Параллельно подаём иск о признании сделки недействительной, если она вдруг уже состоялась, или о нарушении ваших прав. Процесс небыстрый и нервный. Вы готовы судиться с родной дочерью?
Зоя Николаевна посмотрела ему прямо в глаза.
— Она перешла черту, Михаил Борисович. Больше у меня нет дочери. Есть человек, который хочет оставить меня без крыши над головой. С ним я и буду судиться.
Оформив уведомление и отправив его Алене заказным письмом, Зоя Николаевна совершила ещё один поступок. Она позвонила племяннику в Подлипки.
— Ваня, извини за беспокойство. У меня тут проблемы. Домик снимать ещё будешь?
— Конечно, тётя Зоя! Мы тут обжились.
— Вот и хорошо. А не хочешь ли ты его… выкупить? По нормальной, не грабительской цене. Я готова серьёзно скинуть, но нужно быстро.
Племянник, практичный деревенский парень, почесал затылок, поговорил с женой и через день дал согласие. На цене они сошлись смешной, почти символической, но для Зои Николаевны спасительной. Деньги она положила в старую шкатулку и спрятала под матрас. Это был её неприкосновенный запас, на суды в случае войны.
Война началась с телефонного звонка. Алена, получив уведомление, была в ярости.
— У тебя что, совсем крыша поехала? Выкупить? На какие шиши, интересно? Ты же нищая!
— Это мои проблемы, — холодно ответила Зоя Николаевна. — Ты нарушила закон и я подам иск. Продажа будет приостановлена. И если найдётся какой-то покупатель, готовый «решить вопрос с соседством», я ему такую жизнь устрою, что он сам побежит расторгать сделку. Я здесь жила и буду жить.
— Мама, ты сошла с ума! Я же не всерьёз! Я хотела тебя образумить! Чтобы ты поняла, как это подло — деньги с родной дочери требовать!
— А выставить мать на улицу не подло? Это что, воспитательный приём? Знаешь, Лена, я всё поняла. Я поняла, что вырастила эгоистичную, жестокую гадину. Ты и мужа себе под стать нашла, такого же наглого. Больше ты мне не дочь. Общаться будем только через адвокатов.
— Да как ты смеешь так поступать с собственной дочерью?
— А с дочерью ли? — голос Зои Николаевны сорвался на крик. — Я тебя рожала, кормила, учила в институте! Я помогала, чем могла! Мои обязательства перед тобой кончились в тот день, когда ты стала взрослой! А твои передо мной, как перед матерью, не кончаются никогда! Но тебе невдомек, что такое благодарность. Ты умеешь только брать. Ну так бери теперь через суд. Если получится.
Она положила трубку. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Мосты сожжены. Теперь только вперёд, через судебные тяжбы, через бумажную волокиту.
Следующие месяцы стали для Зои Николаевны испытанием на прочность. Михаил Борисович вёл дело практически бесплатно, из принципа. Судья, немолодая женщина, с первого взгляда поняла подоплёку. Алена на заседаниях пыталась изображать из себя жертву — молодая мать, муж-инвалид, кредиты, а бабушка-скупердяйка требует деньги за помощь с внуками и ещё квартиру отобрать хочет.
Но нарушение порядка уведомления было налицо. Покупатель на долю, какой-то сомнительный тип, увидев, что дело пахнет долгим судом с непредсказуемой старухой-соседкой, сбежал.
Однажды, после очередного заседания, Алена догнала мать в коридоре суда. Она выглядела измотанной и постаревшей. Сергей, видимо, не особо помогал.
— Мама, давай прекратим этот фарс, — сказала она без предисловий, её голос был взволнованным. — У меня нет сил. Дети спрашивают, где бабушка. Я… я сниму объявление. Ты выиграешь этот суд в итоге. Давай… давай просто забудем.
— Забыть? — Зоя Николаевна остановилась. — Ты хотела меня вышвырнуть из моего дома, Алена. Такое не забывается.
— Я не думала, что ты так… что ты действительно пойдёшь до конца!
— А я не думала, что моя дочь способна на такое. Видимо, мы обе друг о друге многого не знали.
— Значит, всё? Совсем? — в голосе Алены прозвучала настоящая, детская обида и растерянность.
Зоя Николаевна посмотрела на неё. На знакомые, родные глаза. Вспомнила, как носила её на руках, как лечила скарлатину, как плакала, провожая в первый класс. Что-то ёкнуло в груди, но слишком глубокой была рана.
— Не знаю, — честно сказала она. — Сейчас я тебя не могу видеть и не хочу. Решай свои проблемы сама. Можешь продать свою долю мне по рыночной цене, не по той, дурацкой. У меня есть часть денег. Остальное — в рассрочку. Но это будет чисто финансовая сделка, между двумя чужими людьми. И с детьми… Я их люблю, но видеться буду только когда тебя рядом нет. Или в нейтральном месте. Так, чтобы не сталкиваться с тобой и с твоим мужем.
Алена молчала, глядя в пол. Потом кивнула, резко, будто отрубила.
— Хорошо, как скажешь. Рыночную цену я узнаю. Пришлю оценщика.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Зоя смотрела ей вслед, чувствуя, как в тяжело в груди. Это было опустошение. Разорённое, выжженное поле там, где когда-то была её семья.
Через полгода сделка состоялась. С помощью Михаила Борисовича они оформили всё юридически безупречно. Деньги от продажи домика в Подлипках пошли на первый взнос. Остальное Зоя Николаевна обязалась выплачивать Алене ежемесячно, отчисляя часть пенсии. Квартира теперь целиком была её. Титул единоличной хозяйки обошёлся ей в новую седину на волосах и отчуждения от единственного родного человека.
Иногда, по воскресеньям, она встречалась с внуками в парке. Гриша, повзрослевший и серьёзный, вел за руку младшую сестру. Соня уже начинала ходить. Зоя Николаевна брала её на руки, вдыхала сладкий запах детской макушки, и сердце сжималось от боли и нежности.
— Баба Зоя, мама говорит, вы поссорились из-за денег, — как-то раз, кормя голубей, сказал Гриша, не глядя на неё.
— Не из-за денег, Гришенька, — тихо ответила она, глядя, как Соня тянется к пролетающей птице. — Из-за душевной бедности. Это гораздо хуже.
Мальчик не понял, конечно. Просто кивнул.
Она покупала им мороженое, гуляла, а потом провожала до дома. Алена, как и договаривались, только забирала детей, не мозоля глаза.
Квартира теперь целиком принадлежала Зое. Она могла делать ремонт, переставлять мебель, выбросить старый сервант. Но она не делала ничего. Сидела вечерами в кресле у окна, смотрела на огни города и прислушивалась к тишине. В ней не было покоя. Была тяжёлая, выстраданная независимость. Цена которой оказалась запредельно высокой.