Морковно-красная помада на воротнике мужа. СМС от «Зайки»: «Муж уехал, жду тебя к семи». И этот запах — сладкая пудра вперемешку со штукатуркой.
Лена стояла в коридоре и чувствовала, как двадцать восемь лет брака рассыпаются в труху.
Она принюхивалась к куртке мужа, как гончая на охоте. Пахло отвратительно и подозрительно одновременно. Это был сложный, многослойный аромат: смесь дешёвой, сладкой до першения в горле пудры, старой штукатурки и чего-то ещё, напоминающего залежалый в сундуке бархат.
— Ты где был? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, а не как визг бензопилы.
Коля, её законный супруг вот уже двадцать восемь лет, топтался на коврике, стягивая один ботинок о пятку другого. Эта привычка бесила Лену последние пятнадцать лет, но сейчас она даже не поморщилась. Всё её внимание было приковано к воротнику его рубашки.
— Да так, — буркнул Коля, не поднимая глаз. — На объекте задержался. Там заказчик — зверь, сроки горят.
— На каком объекте? — уточнила Лена. — Ты же говорил, что на Ленинском вы всё закончили ещё в среду.
Коля замер с одним ботинком в руке.
— Ну так… новый взяли. На Парковой. Там тоже… работы валом.
Он прошмыгнул мимо неё в ванную, но Лена успела заметить. На серой ткани рубашки, прямо у ворота, расплылось яркое, жирное пятно. Цвет был вызывающий — морковно-красный. Такой помадой сейчас не красились даже продавщицы в круглосуточном ларьке у вокзала. Это был цвет из прошлого, цвет агрессивной вульгарности.
Лена пошла на кухню, где на плите остывали макароны по-флотски. Аппетит пропал начисто. Она села на табуретку и уставилась на холодильник, к которому магнитом была прилеплена квитанция за свет. Сумма там была внушительная, но сейчас Лену волновало не это.
«Зайка».
Она вспомнила, как вчера вечером, когда Коля пошёл в душ, его телефон на тумбочке звякнул. Лена не имела привычки проверять чужие сообщения, но тут рука сама потянулась. На экране высветилось сообщение от контакта «Зайка»: «Коленька, ты не забыл? Я всё подготовила, муж уехал, жду тебя к семи».
Лена тогда чуть не выронила телефон. Какой «муж»? Какая «Зайка»? Коле пятьдесят четыре года. У него радикулит, который он лечит собачьим поясом, и привычка засыпать под телевизор в девять вечера. Какая может быть Зайка?
Но факты складывались в мерзкую, липкую мозаику. Задержки по вечерам. Этот запах — то ли стройки, то ли будуара. И теперь вот помада.
Коля вышел из ванной, уже переодетый в домашние треники с вытянутыми коленками. Лицо у него было красное, распаренное. Он старательно отводил взгляд.
— Есть будем? — спросил он, открывая крышку кастрюли. — О, макарошки. С мясом?
— С тушёнкой, — отрезала Лена. — Говядина нынче по шестьсот рублей, не находишься.
Она наблюдала, как он накладывает себе гору макарон, густо поливает их кетчупом «Шашлычный». Ел он быстро, жадно, будто боялся, что отнимут.
— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Лен, я завтра, наверное, опять задержусь. Там проводку надо менять, штробить много.
— Штробить, значит, — медленно повторила она. — Ну-ну. Смотри, перфоратор не перегрей.
Коля поперхнулся, закашлялся, схватил стакан с водой. Глаза у него забегали.
— Ты чего это? — спросил он, отдышавшись. — Какой-то тон у тебя… нехороший.
— Нормальный тон, — Лена встала и начала с грохотом собирать грязную посуду. — Просто интересно, сколько платят на этом новом объекте. Нам бы стиралку поменять, эта уже скачет по всей ванной, как припадочная.
— Заплатят, — уклончиво ответил Коля. — Вот закончу, и заплатят. Сразу и купим. Может, даже «Бош» возьмём, если по акции.
«Бош», — подумала Лена злобно. — «Ты своей Зайке, небось, „Бош" уже купил».
На следующий день Лена взяла отгул. Сказала на работе, что надо к зубному, а сама с утра заняла позицию у подъезда на лавочке, прикрывшись газетой «Садовод и огородник». Соседка, баба Нюра, проходившая мимо с пустой сумкой на колёсиках, притормозила.
— Чего сидишь, Ленок? Не на работу?
— Выходной взяла, — буркнула Лена. — Дела.
— А-а, — протянула баба Нюра. — А мой-то дурак вчера опять квитанцию потерял. Говорю ему: клади в папку! А он…
Лена слушала вполуха, не сводя глаз с двери подъезда. Коля вышел в восемь тридцать. В рабочей куртке, с тяжёлым рюкзаком за плечами. В рюкзаке, знала Лена, лежал его любимый шуруповёрт и набор отвёрток.
«Инструмент с собой берёт», — отметила она. — «Для конспирации. Или у этой Зайки там совсем всё разваливается? Может, она его как мужа на час наняла, а потом… переквалифицировала?»
Коля бодро зашагал к автобусной остановке. Лена, выждав минуту, двинулась следом. Она чувствовала себя героиней шпионского детектива, только вместо пистолета в сумочке лежал газовый баллончик, купленный три года назад от бродячих собак, и пакет с бутербродами.
Коля сел в 45-й автобус. Лена успела втиснуться в заднюю дверь. Народу было много, все ехали хмурые, сонные. Лена спряталась за широкой спиной какого-то мужика в пуховике.
Ехали долго. Коля вышел в старом районе, застроенном монументальными сталинками. Лена знала этот район — тут жили либо очень богатые люди, выкупившие коммуналки, либо те, кто доживал свой век в квартирах с высокими потолками и скрипучим паркетом.
Коля уверенно свернул во двор дома с лепниной и львами у подъезда. Лена шмыгнула за угол трансформаторной будки. Сердце колотилось где-то в горле.
«Богатая, значит», — думала Лена, разглядывая окна. — «Квартира тут миллионов двадцать стоит, не меньше. И что она в моём Коле нашла? Он же простой как три копейки. Или ей экзотики захотелось? Сантехника-романтика?»
Коля набрал код на домофоне. Дверь пискнула и открылась. Лена подождала, пока она начнёт закрываться, и рванула вперёд, успев подхватить тяжёлую створку ногой.
В подъезде пахло кошками и жареной рыбой. Лестница была широкая, с потёртыми каменными ступенями. Лифта не было. Лена слышала, как шаги мужа гулко отдаются этажом выше.
Третий этаж. Дверь хлопнула.
Лена поднялась на цыпочках. На площадке было три квартиры. Две двери выглядели дорого — массивные, железные, с видеоглазками. Третья, посередине, была старая, деревянная, обитая дерматином, из которого местами торчала вата. Номер 34.
Из-за этой двери доносились голоса.
Лена прижалась ухом к дерматину.
— …ну что вы, Николай, право слово, не стоило! — жеманный женский голос. Высокий, с театральными переливами. — Я бы подождала.
— Да ладно вам, Изольда Марковна, мне не трудно, — голос Коли звучал как-то странно. Мягко, даже заискивающе. — Сейчас мы это быстро. Где у вас тут розетка искрила?
— Ох, проходите в будуар, там, у трюмо. Я так испугалась вчера, искры как посыпались! Думала, сгорю вместе с реквизитом!
«Будуар», — передразнила про себя Лена. Ярость закипала в ней густым, горячим варевом. — «Реквизит у неё там. Сейчас я вам устрою антракт с буфетом».
Она отошла на шаг, набрала в грудь побольше воздуха и решительно нажала на кнопку звонка. Звонок был старый, дребезжащий, как кашель курильщика.
За дверью стихло.
— Кто там? — испуганно спросил женский голос.
— Открывайте! — рявкнула Лена. — Жилищная инспекция! Проверка вентиляции!
Она не придумала ничего умнее, но это сработало. Щёлкнул замок, лязгнула цепочка, и дверь приоткрылась.
На пороге стояла не молодая фигуристая девица в шёлковом халатике, как рисовало воображение Лены. Перед ней возвышалась (именно возвышалась, благодаря какой-то невероятной причёске-башне) сухая старуха лет восьмидесяти.
На ней был бархатный халат в пол, расшитый какими-то поблёкшими золотыми нитками, а на шее болтались бусы размером с грецкий орех. Лицо старухи было густо напудрено, а губы… Губы были накрашены той самой морковно-красной помадой.
— Какая инспекция? — старуха поправила монокль (Лена глазам своим не поверила — настоящий монокль на цепочке!). — Мы не вызывали. У нас всё тянет прекрасно.
Лена, не слушая, оттеснила её плечом и ворвалась в коридор.
— Где он?! — крикнула она. — Коля! Выходи, подлый трус!
— Позвольте! — возмутилась старуха, семеня следом и путаясь в полах халата. — Что за манеры! Я буду звонить в полицию!
Лена влетела в комнату.
Это был не «будуар», а скорее склад декораций к спектаклю про жизнь дворянства в изгнании. Всюду стояли какие-то вазы, статуэтки, лежали стопки книг, на стенах висели веера и портреты мужчин с усами. Пыль лежала везде таким слоем, что на ней можно было писать мемуары.
Коля стоял на стремянке посреди комнаты с перфоратором в руках. Он был весь в мелу, лицо перемазано, а в зубах зажат саморез.
Увидев жену, он выронил саморез. Тот дзынькнул об пол и покатился под массивный комод.
— Л-лена? — прошепелявил он. — Ты как здесь?
— Я как здесь?! — Лена упёрла руки в боки. — Это ты как здесь?! У «Зайки» своей?! Розетки чинишь?!
Она повернулась к старухе, которая застыла в дверях в трагической позе.
— Так это вы — Зайка? — язвительно спросила Лена. — Не староваты для псевдонима?
Старуха вдруг выпрямилась, и в её осанке проступило что-то величественное.
— Молодая женщина, выбирайте выражения, — произнесла она ледяным тоном, от которого у Лены по спине пробежали мурашки. — Меня зовут Изольда Марковна. Я — заслуженная артистка областного театра кукол, ныне на пенсии. А «Зайка» — это…
Она махнула рукой в сторону старого, потёртого кресла в углу. Там, свернувшись клубком, спал огромный, жирный, рыжий кот.
— Это Зайка. Захарий, если полностью. Но он отзывается только на Зайку.
Лена перевела взгляд с кота на мужа, потом на старуху.
— А смс? — растерянно спросила она. — «Муж уехал»?
— Муж?! — Изольда Марковна рассмеялась, и этот смех был похож на карканье старой вороны. — Милочка, мой муж, царствие ему небесное, уехал на кладбище двадцать лет назад. Я писала Николаю про мужа моей племянницы, который уехал в командировку и не смог мне помочь передвинуть шкаф! А племянница обещала, но у неё то маникюр, то йога...
Коля слез со стремянки, вытирая руки о штаны. Вид у него был виноватый.
— Лен, ну ты чего устроила-то… — тихо сказал он. — Неудобно же.
— Неудобно штаны через голову надевать, — по инерции огрызнулась Лена, но злость уже уходила, сменяясь тупым, ноющим чувством неловкости. — А ты почему мне врал? Про объекты? Про деньги?
Коля вздохнул.
— Да не врал я про объекты. Просто… Изольда Марковна, она… — он замялся, подбирая слова. — Она одна совсем. Племянница только деньги тянет, а помочь некому. Я ей в прошлом месяце кран чинил, от ЖЭКа заявка была. Ну, разговорились. Она мне… бабушку мою напомнила. Помнишь, Антонину Петровну? Та тоже всё время в каких-то шляпах ходила и стихи читала.
Лена посмотрела на старуху. Та стояла, гордо вскинув подбородок, но руки у неё дрожали, перебирая бусы. И правда, было в ней что-то жалкое и трогательное одновременно, несмотря на всю эту мишуру.
— У неё пенсия — слёзы, — продолжал Коля, понизив голос. — А тут проводка старая, искрит. Сгорит же к чертям. Мастера вызывать — это тысячи три, не меньше. Откуда у неё? Вот я и решил… после работы.
— А помада? — вдруг вспомнила Лена, указывая на старуху. — На рубашке!
Изольда Марковна всплеснула руками.
— Ах, это я! Это всё моя неуклюжесть! Когда Николай в прошлый раз уходил, я хотела его по-матерински в щёку поцеловать, в благодарность. А он дёрнулся, и я… промахнулась. Зрение-то уже не то.
Она подошла к трюмо, взяла тюбик той самой помады и грустно посмотрела на него.
— «Кармен». Мой любимый оттенок. С шестьдесят пятого года им пользуюсь. Тогда он производил фурор.
Лена плюхнулась на стул с гнутыми ножками. Стул жалобно скрипнул.
— Фурор, — повторила она. — У меня чуть инфаркт не случился от вашего фурора. Я уже имущество мысленно поделила. Думала, дачу себе оставлю, а ему — машину старую.
Коля усмехнулся.
— Дачу? А картошку кто копать будет? Я же.
— Молчи уж, копатель, — беззлобно буркнула Лена. — Слезай давай, герой-любовник. Чай-то хоть дадут нам здесь? Или только штукатуркой кормят?
Изольда Марковна просияла.
— Чай! Конечно! У меня есть замечательный чай, индийский, со слоном! Я его берегу для особых случаев. И сушки! С маком! Правда, они немного… твердоваты, но если размочить…
Чай пили на кухне. Кухня была такая же заставленная и пыльная, как и комната. Стол шатался. Чашки были из кузнецовского фарфора, тонкие, почти прозрачные, но с отбитыми краями.
Сушки и правда были каменные. Лена грызла сушку, макая её в чай, и слушала рассказы Изольды Марковны о гастролях в Сызрани в семьдесят втором году, где ей подарили огромного осетра.
Коля сидел рядом, прихлёбывал из блюдца (он всегда так делал, когда ему было хорошо) и довольно щурился.
— А проводку я доделал, — сказал он, когда Изольда Марковна прервалась, чтобы налить кипятку. — Там только автомат поменять осталось в щитке. Завтра куплю и поставлю.
— Сколько он стоит, этот автомат? — спросила Лена деловито.
— Рублей четыреста. Хороший, надёжный.
Лена полезла в кошелёк. Достала пятисотрублёвую купюру и положила на стол перед мужем.
— Купи. И розетку двойную возьми, в коридор. Я видела, там вилка болтается. Не хватало ещё, чтобы Зайку током ударило.
Изольда Марковна поперхнулась чаем.
— Вы… вы ангел, Елена! — воскликнула она, прижимая руки к груди. — Николай, вам досталось сокровище!
— Знаю, — буркнул Коля, пряча деньги в карман. — Вредное только сокровище. И ревнивое.
— Ревность — это сестра любви! — провозгласила Изольда Марковна. — Отелло, знаете ли, тоже не от скуки Дездемону душил! Страсть!
— Ага, страсть, — кивнула Лена. — Иной раз так и хочется сковородкой приложить.
Она посмотрела на мужа. У того на носу было пятно мела, а уши торчали, как у мальчишки. И вдруг ей стало так легко и смешно, как не было уже очень давно.
Вся эта нелепая квартира, эта странная старуха с помадой цвета пожарной машины, этот жирный кот, спящий в кресле, — всё это было настоящим. Не глянцевым, не идеальным, а живым и тёплым.
— Ладно, — сказала Лена, вставая. — Посидели и хватит. Нам ещё в магазин надо. У нас там макароны закончились, а тушёнку я доела.
— А котлеты? — с надеждой спросил Коля.
— Будут тебе котлеты. Фарш купить надо. И это… — она замялась. — Стиралку посмотрим. Может, и правда акция есть.
Изольда Марковна провожала их до дверей, кланяясь с церемонной учтивостью.
— Приходите ещё! — кричала она им вслед. — Я вам альбом покажу! Там я в роли Снегурочки в шестьдесят восьмом году!
— Обязательно, — пообещал Коля.
Они вышли на улицу. Вечер был сырой, промозглый, но Лене казалось, что воздух пахнет весной.
— А духи эти… — спросила она, беря мужа под руку. — «Красная Москва»?
— Вроде того, — шмыгнул носом Коля. — Ядрёные, да?
— Не то слово. Тараканов травить можно.
Они дошли до остановки. Автобуса не было.
— Коль, — тихо сказала Лена. — Ты это… молодец. Что помогаешь.
Коля удивлённо посмотрел на неё.
— Да ладно. Ничего особенного. Жалко же её.
— Жалко, — согласилась Лена. — Только в следующий раз говори как есть. А то у меня от твоих тайн нервная система портится. И бюджет страдает. Я ведь с расстройства вчера колбасы сырокопчёной купила. Палку целую.
— Серьёзно? — глаза Коли загорелись. — «Брауншвейгской»?
— Ага. Дорогущая.
— Ну, — Коля обнял её за плечи и притянул к себе. От его куртки всё ещё пахло пылью и теми самыми духами, но теперь этот запах казался Лене почти родным. — Значит, вечером пир горой будет. С колбасой.
— Будет, — кивнула она. — Если ты, конечно, Зайку не пригласишь.
Коля хохотнул.
— Не, Зайка пусть спит. Ему вредно копчёное.
Подъехал автобус, пыхтя и скрипя тормозами. Они вошли внутрь, сели на двойное сиденье. Лена положила голову мужу на плечо и закрыла глаза. Ей вдруг захотелось купить этой Изольде Марковне нормальных пряников. Мягких. Тульских, с повидлом.
— Завтра пряников купим, — сказала она вслух.
— Кому? — не понял Коля.
— Изольде. Зубы-то у неё, поди, тоже не в лучшем состоянии, как и проводка.
Коля улыбнулся и накрыл её руку своей, шершавой и тёплой ладонью.
— Купим. И чаю нормального. А то этот со слоном, по-моему, ещё при Брежневе расфасовали.
Автобус качнуло на яме, но они даже не заметили. Ехали домой, где ждала сырокопчёная колбаса, старая стиральная машина и понятная, привычная жизнь, в которой больше не было места чужим духам и чужим тайнам.
Только своим.
На следующий день Лена действительно купила пряников. И пачку хорошего чая. А Коля притащил с работы новый автомат для щитка.
Вечером, когда он, кряхтя, собирался к Изольде Марковне, Лена сунула ему пакет.
— На, передай. Скажи, от жены. И пусть не стесняется, если что надо — пусть звонит. Телефон мой запиши ей.
— Ладно, — Коля топтался в коридоре, пряча глаза. — Лен…
— Чего?
— Там это… у неё кран в ванной течёт. Смеситель менять надо.
Лена вздохнула. Посмотрела на потолок, где в углу темнело маленькое пятнышко от давней протечки.
— Смеситель, говоришь? Ну смотри, у нас в кладовке старый лежит, мы же меняли год назад. Он нормальный, только прокладки поменять. Возьми.
Коля просиял.
— Точно! Я и забыл. Он же латунный, вечный. Спасибо, Лен.
Он чмокнул её в щёку — неуклюже, быстро, пахнув пеной для бритья.
— Иди уже, Тимур и его команда, — ворчливо сказала Лена, закрывая за ним дверь.
Она пошла на кухню, налила себе чаю и отрезала кусок той самой «Брауншвейгской». Жевала медленно, с удовольствием чувствуя солёный вкус с перчинкой.
На душе было спокойно. Денег на новую стиралку пока не хватало, зато смеситель при деле будет. А то лежал, место занимал. Хозяйственная она всё-таки, эта Елена Сергеевна. Всё в дом, всё в дело. Даже чужую старость пристроила.
Телефон звякнул. Сообщение от Коли: «Дошёл. Пряники передал. Изольда в восторге. Зайка передаёт привет».
Лена улыбнулась и откусила ещё колбасы.
«Надо бы ей ещё носки шерстяные связать», — подумала она. — «Зима близко, а полы там ледяные. Паркет-то, небось, рассохся весь».
Она достала из шкафа корзинку с вязанием, где лежал недовязанный носок густого синего цвета. Прикинула размер. На Изольду Марковну будет как раз. А Коле… Коле она потом свяжет. Ему пока и любви хватает. И котлет.