— Подай полотенце, ну, чего застыла? И не то, которое для рук, а старое, вафельное. Не хватало еще махровое испачкать, оно потом не отстирывается.
Игорь стоял перед зеркалом в ванной, наклонив голову так низко, что подбородок упирался в грудь. Его руки, обтянутые черными резиновыми перчатками, яростно втирали в виски густую, пахнущую едкой химией массу. Запах аммиака стоял такой, что у Лены защипало в носу, перебивая даже привычный аромат её лавандового кондиционера.
— Держи, — Лена протянула выцветшую тряпку, которую они давно списали в разряд «технических».
Муж выпрямился, перехватил взгляд жены в зеркале и скривился. Черная краска стекала по его лбу тонкой струйкой, делая его похожим на персонажа из дешевого фильма ужасов, но он, казалось, видел себя совсем иначе. Он видел героя.
— Вот смотришь ты на меня, Ленка, и не понимаешь, — начал он, размазывая краску по макушке. — Уход за собой — это работа. А ты запустила себя. Вон, посмотри на корни свои. Седина лезет, морщины у глаз...
Лена невольно коснулась рукой своих волос. Она красилась две недели назад. Да, корни немного отросли, но у неё не было времени бежать в салон — квартальный отчет, потом внук сестры заболел, просили посидеть, потом у Игоря разболелась спина, и она три вечера подряд делала ему массаж.
— Нормальные у меня корни, — тихо ответила она, собираясь выйти. Ей не хотелось скандала. Ей хотелось чая и тишины.
— Нормальные... — передразнил Игорь, поворачиваясь к ней. Перчатки чавкали, разминая краску на волосах. — В том-то и беда, что для тебя всё «нормально». Халат этот жуткий, тапки растоптанные. Ты постарела, Ленка. Постарела и обабилась. Превратилась в клушу. А я... — он горделиво вскинул подбородок, не замечая, как нелепо выглядит с черной жижей на ушах. — А я мужчина в самом соку. Мне пятьдесят шесть, а кто даст? Максимум сорок пять. Я за собой слежу. Я еще, может, жизнь заново начать планирую.
Лена замерла, держась за ручку двери. Слова упали тяжело, как мокрые грязные тряпки. «Обабилась». Это слово резало больнее всего. Не «постарела» — это естественно, а именно это, уничижительное, липкое слово.
— В самом соку, говоришь? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза. — А сок этот кто выжимает? Кто тебе, «мужчине в соку», диетические котлетки парит, потому что у тебя гастрит от пива? Кто тебе на этот самый «Гель-камуфляж для седины» деньги с аванса выделил, потому что ты свою зарплату опять «неудачно вложил»?
— Ой, всё, не начинай, — Игорь махнул черной рукой, и капля краски улетела на светло-бежевую плитку. — Ты вечно всё сводишь к деньгам. Меркантильная стала, мелочная. Скучная. Иди, не мешай процессу. Мне еще двадцать минут держать.
Лена вышла, плотно прикрыв дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Она пошла на кухню, машинально взяла тряпку, чтобы протереть стол, и вдруг швырнула её в раковину.
На столе стояла пустая вазочка. Еще утром там лежали дорогие шоколадные конфеты, которые Лена купила себе — просто чтобы порадовать, редкая прихоть с премии. Теперь там лежали только фантики.
«Мама заходила», — пронеслось в голове.
Зинаида Петровна имела свои ключи и привычку появляться в квартире в самое неудобное время. Официально — «полить цветы» или «проверить, выключили ли газ». Неофициально — провести ревизию холодильника и жизни сына.
Лена открыла холодильник. Так и есть. Исчез кусок буженины, который она планировала на завтраки, и банка хорошего кофе. Зато на полке сиротливо стояла трехлитровая банка с мутным рассолом и тремя плавающими огурцами — фирменный «гостинец» свекрови. Обмен был неравноценным, но постоянным.
— Игорь! — крикнула Лена, не выдержав. — Твоя мать опять была?
Из ванной донеслось глухое бурчание, а потом шум воды. Через десять минут он вышел — благоухающий, с иссиня-черными, неестественно яркими волосами, которые делали его лицо землистым и еще более старым. Но он сиял.
— Была, — бросил он, проходя к холодильнику. — Занесла огурчики. Ты её огурцы любишь.
— Я их ненавижу, Игорь. И ты это знаешь. Где кофе? Где мясо?
— Маме нужно было, — он пожал плечами, доставая кастрюлю с супом. — У неё пенсия маленькая, ты же знаешь. А мы работаем. Тебе что, для матери жалко? Куска колбасы пожалела? Вот я и говорю — обабилась. Злая стала, как собака. Раньше ты добрая была, щедрая.
— Я добрая, Игорь. Но я устала кормить два дома. Твоя мама свою пенсию откладывает «на похороны» уже двадцать лет, а живет за наш счет. А ты... ты красишь волосы за три тысячи, а коммуналку за прошлый месяц кто платил?
— Опять ты за своё! — Игорь с грохотом опустил половник. — Я в поиске себя! У меня проекты! Я, может, скоро миллионы принесу, а ты меня куском колбасы попрекаешь. Мещанка.
Он сел за стол, демонстративно отвернувшись к телевизору. Лена смотрела на его прямую спину, на эту нелепую черную шевелюру, на пятно краски, которое он так и не оттер с шеи, и чувствовала, как внутри что-то натягивается. Тонкая, звенящая струна терпения, которую она скручивала годами.
Неделя прошла в холодном тумане. Лена молчала. Она приходила с работы, готовила ужин, ставила тарелку перед мужем, мыла посуду и уходила в спальню читать. Игорь воспринимал это как должное. Он цвел. Новый цвет волос придал ему уверенности: он стал дольше крутиться у зеркала, купил (опять с кредитки) новую яркую рубашку, начал кому-то активно писать в телефоне, пряча экран.
— На корпоратив готовлюсь, — объяснил он, хотя до Нового года было еще два месяца, а его «работа» заключалась в периодических консультациях по телефону, которые он гордо называл «консалтингом».
В четверг Лена вернулась пораньше. Голова раскалывалась от мигрени, хотелось просто лечь в темноте.
Дверь открылась подозрительно легко. В прихожей стояли чужие сапоги — грузные, растоптанные, знакомые до боли. И пахло не лавандой, а жареным луком и корвалолом.
На кухне хозяйничала Зинаида Петровна. Она стояла у плиты в Ленином любимом фартуке и что-то мешала в сковороде. Игорь сидел за столом, уплетая пирожки, и что-то живо рассказывал, размахивая вилкой.
— А, явилась, — вместо приветствия бросила свекровь, не оборачиваясь. — Что ж ты, Леночка, мужа голодом моришь? В холодильнике мышь повесилась. Пришлось вот ехать, везти фарш, пироги печь. Хозяйка...
Лена медленно сняла пальто.
— Зинаида Петровна, я вчера купила курицу, овощи, сыр. Холодильник был полный.
Свекровь обернулась, вытирая руки о фартук. Взгляд у неё был цепкий, колючий, всегда оценивающий.
— Курица твоя — химия одна. Я её выбросила. А сыр Игорь с собой взял, перекусить. Мужику мясо нужно, а не трава твоя. Ты посмотри на него — осунулся, побледнел. Конечно, с такой женой... Ни уюта, ни ласки. Только и знаешь, что на работе пропадать.
Игорь кивнул, набивая рот пирожком.
— Мама права, Лен. Ты совсем домом не занимаешься. Приходишь и лежишь. А мать вот — через весь город ехала, чтобы позаботиться.
Лена прошла на кухню, села на стул. Ноги не держали. Она посмотрела на мужа. "Мужчина в самом соку". Краска на его висках уже начала смываться, обнажая рыжеватый подпал, рубашка на животе натянулась. Он сидел, довольный, сытый, под защитой мамочки, и смотрел на неё, как на сломанный бытовой прибор.
— Выбросила... — тихо повторила Лена. — Ты выбросила мою еду? В моем доме?
— В доме моего сына! — взвизгнула Зинаида Петровна. — И не смей на меня голос повышать! Ты, милочка, вообще должна мне ноги мыть за то, что я такого мужика воспитала. Он же орел! Красавец! А ты кто? Бухгалтерша серая. Посмотри на себя в зеркало — мешки под глазами, шея дряблая. Игорь мне жалуется, что ты ему внимания не уделяешь. У него, может, потребности!
— Потребности... — Лена встала. Стул с противным скрипом отодвинулся назад. — Значит, так.
В кухне повисла тишина. Даже шкварчание котлет показалось слишком громким.
— Я устала, — сказала Лена ровным, страшным голосом. — Я устала быть "бабой", которая обслуживает "орла". Я устала, что мои продукты выбрасывают или воруют. Я устала, что в моем доме пахнет чужим корвалолом.
— Ты что несешь? — Игорь перестал жевать.
— Я говорю: вон. Оба.
Зинаида Петровна охнула и схватилась за сердце — театрально, картинно, как делала последние тридцать лет.
— Сынок! Ты слышишь? Она мать твою выгоняет! Из дома родного сына!
— Это моя квартира, Зинаида Петровна, — чеканя каждое слово, произнесла Лена. — Она досталась мне от моих родителей. Игорь здесь только прописан. И если вы сейчас же не соберете свои вещи, я сменю замки сегодня же вечером. И подам на развод.
— Лен, ты чего? — Игорь испуганно заморгал. — У тебя ПМС, что ли? Ну, погорячилась и хватит. Мама же как лучше хотела...
— Я сказала: вон! — заорала Лена так, что задребезжали стекла в серванте. — Собирай свои манатки, свои краски для волос, свои "проекты" и вали к маме! Пусть она тебя кормит, одевает и восхищается твоим "соком"! Я хочу жить одна. Я хочу приходить в чистую квартиру. Я хочу есть свои конфеты. Убирайтесь!
Следующий час прошел как в тумане. Были крики, слезы свекрови, проклятия ("Ты сдохнешь в одиночестве, никому не нужная старуха!"), попытки Игоря перевести всё в шутку, потом его злость. Он швырял вещи в чемодан, выдергивал вешалки.
— Ты еще приползешь! — орал он, стоя в дверях с двумя сумками. — Ты еще пожалеешь! Кому ты нужна в пятьдесят четыре года? А я найду себе молодую! Я мужчина видный!
— Ключи, — сухо сказала Лена, протягивая руку.
Он швырнул связку на пол. Зинаида Петровна плюнула на коврик. Дверь захлопнулась.
Тишина навалилась мгновенно. Тяжелая, ватная тишина. Лена сползла по стене и села прямо на пол, рядом с брошенными ключами. Она не плакала. Она чувствовала странную, звенящую пустоту внутри, словно ей вырезали опухоль — больно, страшно, но дышать стало легче.
Прошло три недели.
Игорь не звонил. Лена знала от общих знакомых, что он живет у матери, рассказывает всем, какая жена стерва и как он "временно" переехал, чтобы "дать ей шанс осознать ошибку". Лена сменила замки на третий день.
Жизнь начала налаживаться. Странным образом денег стало хватать не только на еду, но и на откладывание. В холодильнике всегда был сыр. Никто не разбрасывал носки. Никто не вонял химией в ванной. Лена записалась в бассейн, подстриглась — коротко, стильно, как давно хотела, но Игорь запрещал ("Мне нравятся длинные").
В тот вечер она вернулась домой в прекрасном настроении. Купила бутылку вина, собиралась посмотреть сериал.
В почтовом ящике лежал плотный конверт. Без марок, только штамп курьерской службы.
«Лично в руки. Срочно».
Адресовано ей. Но фамилия стояла двойная — её и Игоря, хотя она не меняла фамилию в браке. Странно.
Лена поднялась в квартиру, налила бокал вина и вскрыла конверт.
Внутри лежала папка с документами. Сверху — письмо на бланке нотариальной конторы. А под ним — копия договора.
Лена пробежала глазами первые строки и нахмурилась. Буквы плясали.
«Договор пожизненной ренты с иждивением...»
«Залогодатель: Игорь Валерьевич С...»
«Объект недвижимости: Квартира по адресу...» — её адрес!
Холод пробежал по спине, мгновенно вытесняя тепло от вина. Она вчитывалась, не веря своим глазам. Игорь. Её инфантильный, ленивый Игорь год назад оформил какой-то чудовищный займ под залог ИХ квартиры. Как? Квартира была на неё!
Она перевернула страницу и увидела копию доверенности. Генеральной доверенности на распоряжение имуществом, выписанной от её имени. Подпись была её. Идеальная копия. Она вспомнила тот день полгода назад: Игорь просил подписать какие-то бумаги для оформления налогового вычета за её лечение зубов. Он суетился, подсовывал листы...
Но самое страшное было не это.
Из конверта выпал сложенный вчетверо листок в клетку. Почерк Зинаиды Петровны. Крупный, истеричный, с нажимом.
«Ленка! Если ты это читаешь, значит, коллекторы уже добрались или банк прислал уведомление. Я молчала сколько могла. Я воровала у тебя деньги и продукты не для себя, глупец ты набитая! Я платила проценты по его долгу! Он проиграл всё, Ленка. Он вложился в какую-то пирамиду, хотел богатым стать, чтобы тебе нос утереть. Я носила золото в ломбард, я свою пенсию отдавала, я у тебя тащила, чтобы только ты не узнала и не выгнала его, чтобы квартиру не забрали. Но теперь денег нет. Совсем нет. У него долг — три миллиона. И завтра придут описывать имущество. Спасай его, Ленка. Он же твой муж. Иначе убьют его. А квартиру ты все равно уже потеряла...»
Листок выскользнул из дрожащих пальцев и плавно опустился на пол, прямо на новый, чистый паркет.
Лена подняла глаза. Родные стены, которые она так любила, обои, которые клеила сама, уютная кухня... Всё это вдруг показалось декорацией из картона, которая вот-вот рухнет.
«В самом соку...» — прошептала она пересохшими губами.
Всё это время, пока он красил седину и называл её старой, пока она злилась на съеденную колбасу, под ними уже тикала бомба. И Зинаида... эта наглая баба Зина... она не грабила их. Она пыталась заткнуть пробоину в тонущем корабле своим телом.
В дверь позвонили. Настойчиво, грубо. Не пальцем, а кулаком.
Лена посмотрела на глазок. Темнота. Кто-то закрыл его ладонью.
Звонок повторился — длинный, требовательный визг, от которого захотелось зажать уши и исчезнуть.
Читать 2 часть>>>