Я увидела аварию за секунду до того, как она случилась.
Тёмный джип вильнул влево, подрезал серую легковушку – и та вылетела на обочину, врезалась в фонарный столб. Металл смялся, как бумага. Я ударила по тормозам, и мою машину занесло на обледенелой дороге.
Было седьмое января. Десять вечера. Пустая улица на окраине, где я срезала путь домой после работы.
Я выскочила из машины. Морозный воздух обжёг горло. Побежала к легковушке – дверь со стороны водителя была вдавлена внутрь. За рулём – мужчина, лет пятьдесят с лишним. Глаза закрыты, на лбу кровь.
– Вы меня слышите?
Он застонал. Живой.
Рядом, на пассажирском сиденье, второй мужчина – моложе, за тридцать. Этот был в сознании, но не двигался. Смотрел перед собой остекленевшим взглядом.
– Сейчас вызову скорую. Не двигайтесь.
Я полезла за телефоном. И тут заметила – джип. Тот самый, что подрезал их. Он стоял метрах в пятидесяти, фары горели. А потом развернулся и уехал.
Номер. Я запомнила номер. Три буквы, три цифры – врезались в память сами собой.
Пальцы не слушались, но я всё-таки набрала 112. Голос дрожал, когда объясняла, где мы и что случилось. Диспетчер сказала ждать.
Я ждала.
Стояла на коленях у открытой двери, говорила с раненым – что-то бессмысленное, что всё будет хорошо, что скорая уже едет. Он не отвечал, только дышал тяжело и хрипло.
И тогда я увидела на снегу бумажку. Мятый листок, выпавший из машины. Я подобрала его машинально – думала, может, документ какой-то, надо будет вернуть потом.
Это был не документ. Детский рисунок. Две машинки, человечек между ними, красные точки. Каракули.
Я сунула листок в карман и забыла о нём.
Скорая приехала через восемнадцать минут. Полиция – через двадцать пять. Меня опросили на месте: видела аварию, вызвала скорую, личность не устанавливала. Записали мои данные. Отпустили.
Я села в машину и уехала домой. Руки всё ещё тряслись.
Дома выпила чаю, приняла душ, легла спать. Думала – всё, история закончилась. Я сделала что могла.
Я ошибалась.
***
Через неделю я узнала из новостей.
Сидела на кухне, завтракала перед работой, телевизор бубнил фоном. И вдруг услышала:
«...Павел Дронов скончался в больнице от полученных травм. Следствие переквалифицировало дело в убийство. Полиция разыскивает женщину, которая вызвала скорую на место происшествия...»
Я чуть не подавилась.
На экране показали фотографию – тот самый мужчина, которого я видела за рулём. Пятьдесят два года. Совладелец логистической компании. Умер через пять дней после аварии, не приходя в сознание.
Убийство.
Меня ищут.
Я выключила телевизор. Сердце колотилось так, что отдавало в висках.
Вечером я достала тот листок из кармана куртки. Он так и лежал там, смятый, забытый. Я разгладила его на столе и посмотрела внимательно.
Детский рисунок. Две машинки – одна чёрная, одна серая. Между ними человечек с раскинутыми руками. Красные точки вокруг. И ещё что-то – то ли буквы, то ли просто закорючки.
Меня затошнило.
Это было похоже на... нет. Нет, это бред. Просто детские каракули. Ребёнок рисовал машинки, как все дети. Ничего особенного.
Я убрала листок в ящик стола. Но заснуть не смогла.
Следующие два дня я ходила на работу, отвечала на письма, заполняла накладные – и всё это время думала только об одном. Видела аварию. Видела, как джип уехал. Помню номер.
Но если я скажу – что будет? Мне начнут задавать вопросы. Вызовут на допросы. Имя попадёт в материалы дела. А если тот, кто был в джипе, узнает? Он же уехал не просто так. Он уехал, потому что не хотел, чтобы его видели.
Может, это и было убийство.
И я – единственный свидетель.
***
На девятый день после аварии в мою дверь позвонили.
Я открыла – на пороге стоял мужчина под сорок. Серо-землистое лицо, мешки под глазами, пиджак вытянут на локтях. Он показал удостоверение.
– Следователь Астахов. Роман Сергеевич. Можно войти?
Я впустила его. А что мне оставалось?
Он сел на кухне, отказался от чая. Смотрел на меня внимательно, но без давления. Просто ждал.
– Вы были на месте аварии седьмого января, – сказал он. – Вызвали скорую. Это вы?
– Да.
– Почему не пришли сами? Мы вас ищем несколько дней.
Я молчала. Крутила кольцо на пальце – старая привычка, когда нервничаю.
– Вера Андреевна, – он чуть наклонился вперёд. – Мне нужны ваши показания. Вы видели, что произошло?
– Видела.
– Расскажите.
И я рассказала. Про джип, который подрезал машину. Про номер, который запомнила. Про то, как он уехал.
Астахов записывал. Потом спросил:
– Почему молчали?
Я честно ответила:
– Испугалась.
Он кивнул. Будто понимал.
– Вера Андреевна, ваши показания очень важны. Сейчас под следствием водитель той машины – Денис Шульгин. Он утверждает, что не виноват, что его подрезали. Но доказательств не было. До сих пор.
– То есть... его могут посадить за убийство?
– Могут. Если не найдём того, кто был в джипе.
Я вспомнила второго мужчину – того, что сидел на пассажирском сиденье. Он смотрел перед собой и не двигался. Он знал. Конечно, он знал.
– Шульгин – это пассажир?
– Да. Он работал у Дронова водителем. В тот вечер Дронов сам сел за руль – торопился куда-то.
– И его обвиняют?
– Версия следствия – он специально устроил аварию. Чтобы получить наследство. Дронов был его двоюродным дядей.
Я почувствовала, как по спине прошёл холодок.
– Но я же видела. Их подрезали.
Астахов сложил блокнот.
– Именно поэтому мне нужны ваши официальные показания. В отделе. Сможете завтра?
– Я... да. Смогу.
Он встал, направился к двери. И вдруг обернулся.
– Кстати. Вы серьгу тогда не теряли? Маленькую, в форме капельки?
Я машинально коснулась уха. Серьги не было. Я и не заметила, когда потеряла.
– Нашли на месте, – сказал он. – По ней вас и вычислили. Ювелирный на Садовой, единственный в городе такие делает. Всего три комплекта продали за год.
Он ушёл. А я осталась стоять посреди прихожей – и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
***
На следующий день я не поехала в отдел.
Утром, когда вышла из подъезда, меня ждала машина. Чёрный внедорожник. Тот самый номер – я узнала его сразу.
Из машины вышел мужчина. За сорок пять, плотный, в дорогом пальто. Лицо приятное, даже располагающее. Голос – низкий, бархатистый, он говорил тихо, так что приходилось прислушиваться.
– Вера Андреевна? Меня зовут Игорь Леонидович. Можно на минуту?
Я замерла.
– Откуда вы знаете, как меня зовут?
Он улыбнулся.
– Камеры на перекрёстке. Ваш номер тоже попал в запись. А дальше – дело техники.
Он сделал шаг ко мне. Я отступила.
– Не бойтесь. Я просто хочу поговорить.
– О чём?
– О том, что вы видели. И чего вы не видели.
Я молчала. Пальцы сами сжались на ремне сумки.
– Вы ведь не видели ничего особенного, правда? – он смотрел мне в глаза. – Была авария. Вы помогли. Вызвали скорую. Это всё. Номер машины вы не запомнили – темно было, стресс. Бывает. Никто не осудит.
– Вы были в том джипе.
Это не был вопрос.
Он не ответил. Только улыбка стала чуть шире.
– Вера Андреевна, вы умная женщина. Не нужно усложнять себе жизнь. Шульгина всё равно посадят – улик достаточно. А вы... вы просто случайная прохожая. Останетесь в стороне.
– Он невиновен.
– Невиновных не бывает. Каждый в чём-то виноват.
Он достал из кармана визитку. Положил на капот ближайшей машины.
– Мой номер. Если передумаете – позвоните. Если не передумаете... – он помолчал. – Что ж. Тогда мы ещё встретимся.
Он сел в машину и уехал.
Я стояла у подъезда. Ноги не держали. Я достала телефон и набрала номер Астахова.
– Роман Сергеевич? Это Корнеева. Мне нужно с вами поговорить. Прямо сейчас.
***
В отделе полиции пахло хлоркой и дешёвым кофе.
Астахов провёл меня в кабинет. Маленький, с одним окном, заваленный папками. Сел напротив.
– Рассказывайте.
И я рассказала. Про джип, который приезжал утром. Про человека, который знал моё имя и адрес. Про угрозы – мягкие, вежливые, от этого ещё более страшные.
– Он сказал, что камеры засняли мой номер. Значит, и его тоже?
Астахов покачал головой.
– Камера на том перекрёстке сломана уже полгода. Он блефовал. Хотел напугать.
Я вспомнила номер джипа. Тот, что запомнила в ночь аварии.
– У меня есть его номер.
Астахов поднял бровь.
– Записала в голове. Три буквы, три цифры. С тех пор не могу забыть.
Он достал бумагу.
– Диктуйте.
Я продиктовала. Он записал, ушёл куда-то. Вернулся через десять минут.
– Машина зарегистрирована на Игоря Сомова. Совладельца той самой логистической компании. Партнёр Дронова.
Партнёр. Значит, не случайный человек.
– У вас ещё что-то есть? – спросил он.
Я достала из сумки мятый листок. Положила на стол.
– Это было в машине. Выпало, когда я помогала раненому. Я подобрала, думала – документ какой-нибудь. Потом забыла.
Астахов взял листок, разгладил. Посмотрел. Лицо его изменилось.
– Что это? – спросила я.
Он молчал. Смотрел на рисунок – две машинки, человечек, красные точки.
– Вера Андреевна, – сказал он медленно, – вы знаете, у кого была эта бумажка?
– Нет.
– У Дронова была дочь. Восемь лет. Она живёт с матерью, они в разводе. Мы разговаривали с ней после смерти отца. Девочка сказала... – он замолчал, подбирая слова. – Она сказала, что папа боялся дядю Игоря. Что дядя Игорь хочет сделать папе плохо. И она нарисовала, как это будет.
Меня затрясло.
– Это... план? Ребёнок нарисовал план убийства?
– Дети слышат больше, чем мы думаем. Она слышала разговоры отца. Может, по телефону, может, с кем-то дома. И нарисовала то, что поняла.
Он показал на рисунок.
– Вот чёрная машина – джип Сомова. Серая – машина Дронова. Человечек между ними – сам Дронов. Красные точки – кровь. А вот это, – он указал на закорючки в углу, – это буквы. Детские, кривые. «ИГОР».
Я смотрела на листок и не могла поверить.
– Дронов, видимо, хранил рисунок. Может, не верил сам, что это всерьёз. Может, собирался использовать как доказательство. Мы не знаем. Но теперь – теперь это улика.
Он встал.
– Вера Андреевна, вы готовы дать официальные показания?
Я посмотрела на свои руки. Они дрожали – как тогда, в ночь аварии.
– Да.
Он положил передо мной бумагу и ручку.
– Я должен вас предупредить. Сомов – человек с деньгами и связями. Когда он узнает, что вы дали показания...
– Я понимаю.
– Мы обеспечим защиту. Но полностью гарантировать безопасность не можем.
Я взяла ручку. Посмотрела на листок – детские каракули, за которыми стояла чья-то смерть.
– Если я промолчу, – сказала я, – невиновный человек сядет в тюрьму. А убийца останется на свободе.
– Да.
– Тогда у меня нет выбора.
Я начала писать.
***
Сомова арестовали через три дня.
Экспертиза подтвердила – его джип участвовал в столкновении. Следы краски на бампере совпали с машиной Дронова. Камера на соседней улице, которую он не учёл, зафиксировала его машину за минуту до аварии.
Шульгина освободили. Он позвонил мне – не знаю, откуда взял номер. Сказал спасибо. Голос был тихий, надломленный. Почти две недели под следствием – обвиняли в убийстве родственника, которого он пытался спасти.
Дочь Дронова так и не узнает, что её рисунок стал главной уликой. Ей сказали, что папу обидел плохой человек, и плохого человека наказали. Этого достаточно.
Я вышла из отдела полиции в тот же день, когда дала показания. Было семнадцатое января. Морозный воздух ударил в лицо – тот же воздух, что обжигал горло десять дней назад.
Но теперь он не обжигал. Теперь можно было дышать.
Я стояла на крыльце и смотрела вперёд. Обычная улица. Машины, прохожие, фонари. Жизнь, которая идёт своим чередом.
Мне было страшно. Мне до сих пор страшно.
Но если бы я промолчала – я бы уже не смогла смотреть в зеркало.
Видеть преступление – одно. Решиться это доказать – совсем другое. Я не знаю, что сильнее – страх или совесть. Но я знаю одно: иногда молчание делает тебя соучастником. А я не хотела быть соучастницей.
Я достала телефон и набрала маме.
– Привет. Да, всё хорошо. Просто хотела сказать, что люблю тебя.
На том конце провода помолчали.
– Верочка, что случилось?
– Ничего. Просто... ничего. Я позвоню вечером. Расскажу всё.
Я нажала отбой и пошла домой.
Морозный воздух больше не обжигал.