Представьте: вы работаете шестнадцать часов в сутки. Растите хлеб, ухаживаете за скотом, ткёте полотно. А в конце года оказывается, что половина урожая уходит хозяину земли. Четверть — на прокорм скотины. Остаток делите на десять ртов в семье.
И так каждый год. Без шанса накопить. Без права уехать. Без возможности сказать «нет».
Добро пожаловать в жизнь русского крестьянина XVIII–XIX века. Ту самую, которую в кино показывают с улыбками и народными песнями. Реальность была другой.
Семья просыпалась затемно. Мужчины — в поле, женщины — к печи и скотине, дети — помогать по мере сил. Трёхлетний мальчик уже носил воду. Пятилетняя девочка нянчила младенца, пока мать управлялась с хозяйством.
Работали до вечерних сумерек. Иначе — голод.
Зерно делилось жёстко: барину — оброк, скоту — корм, семье — остаток. Если лето выдалось дождливым или засушливым, семья недоедала. Если крестьянин заболел и пропустил несколько дней работы, зимой ели лебеду и древесную кору.
Сказки про ленивых Емель, которые лежали на печи и всё само приходило — жестокая ирония. Полениться означало умереть от голода до весны.
Изба одна на всех. Обычно — одна комната. В углу — печь, занимающая треть пространства. Напротив — красный угол с иконами. Остальное — деревянные скамьи вдоль стен.
На этих скамьях ели, спали, складывали скудный скарб.
Семья из десяти-двенадцати человек ютилась как могла. Старики забирались спать на печь — там теплее. Родители с младенцами — на лавку. Подросткам доставался холодный пол, застеленный соломой. Зимой в избе спал и молодой телёнок — чтобы не замёрз в хлеву.
Днём места не хватало всем. Кто-то сидел на полу. Кто-то выходил в сени перебирать зерно или чинить упряжь.
Хлеб составлял основу рациона. Серый, грубый, из неочищенной ржаной муки. К нему — пустые щи из капусты и лебеды, похлёбка на воде с крупой. Летом добавлялась зелень: крапива, сныть, щавель. Осенью — репа, морковь, свёкла.
Мясо — роскошь.
Живая корова давала молоко каждый день. Зарезанная — пять дней сытости, а потом снова голод. Поэтому мясо варили только на большие праздники: Пасху, Рождество, храмовый престольный день. В остальное время довольствовались молоком и творогом.
Одежду шили «на вырост» — чтобы носить годами. Ткань грубая, домотканая, серо-коричневых оттенков. Белые рубахи — только по праздникам, и то не у всех. Земля, навоз, сажа — всё это въедалось в ткань намертво.
Мылись редко. Баню топили раз в две недели, всей семьёй сразу — чтобы сэкономить дрова. Летом могли окунуться в реке. Зимой обходились обтиранием снегом в сенях.
Воду носили из колодца вёдрами. Стирали в речке, колотя бельё о камни. Освещение — лучина, дающая больше дыма, чем света.
Крестьянские дети не знали школы. Знания передавались от родителей: как пахать, сеять, жать, доить, ткать, прясть. Мальчики учились у отца, девочки — у матери.
Читать умели единицы. Обычно — те, кого отдавали в церковь певчими.
Но иногда случалась удача. Помещик замечал девушку с красивым голосом или мальчика с ловкими руками. Если видел выгоду — оплачивал обучение. Пению, музыке, танцам, рисованию.
Крестьянская девушка могла петь романсы в барской гостиной, развлекая гостей. Мальчик — играть на скрипке на балах.
Пока не надоедали.
Тогда их отправляли обратно в деревню. И все эти навыки — итальянский язык, игра на фортепиано, знание французских романсов — оказывались бесполезны в избе с земляным полом.
Детей сватали рано. Девочек — с двенадцати-тринадцати лет, мальчиков — с пятнадцати-шестнадцати.
Иногда семьи договаривались заранее, и невеста переезжала в дом будущего мужа на год-два, чтобы «притереться» к новой семье. Чаще молодые встречались на деревенских посиделках, хороводах, праздниках.
Несколько встреч. Пара комплиментов. Обещание жениться.
А дальше — сеновал.
Свадьбу играли через месяц-два, когда становилось понятно, что невеста беременна. Родители девушки особо не сопротивлялись — выдать замуж надо, иначе позор на всю деревню.
Хотя терять дочь не хотели. Это была потеря рабочих рук. Одной работницей в семье становилось меньше.
Но если девушка к двадцати двум годам оставалась незамужней — начинались пересуды. «Старая дева» становилась объектом насмешек. Ей оставалось нянчить чужих детей и доживать век в родительском доме.
Девушки редко радовались замужеству. Потому что видели пример собственных матерей.
Общество считало нормой, когда муж поднимал руку на жену. Не за конкретную провинность — «для профилактики». Чтобы помнила, кто в доме хозяин. Чтобы не перечила. Чтобы боялась.
Били кулаками, ремнём, палкой, поленом.
В народе даже существовала поговорка: «Бьёт — значит любит». Женщина, которую муж не бил, считалась недостаточно ценной, раз на неё не тратят усилий.
Соседи не вмешивались. Церковь проповедовала покорность. Власти не интересовались семейными делами крестьян.
Когда мужик возвращался из кабака пьяным, доставалось жене особенно сильно. Мог сломать о неё доску и расстроиться — что доску испортил. Доски стоят денег. Жена никуда не денется, а новую доску ещё купить надо.
Поэтому невесты плакали в день свадьбы. Это сейчас считают «красивой традицией». Тогда это были настоящие слёзы.
Но унижения на этом не заканчивались. Мужчина считался полным хозяином не только дома, но и всех, кто в нём живёт.
Если крестьянин проигрывал деньги в карты или брал в долг и не мог расплатиться — он мог «отдать» жену кредитору на ночь. Или на несколько ночей, в зависимости от суммы долга.
Женщина отказаться не могла. Это считалось обязанностью жены — помочь мужу расплатиться.
Соседи не осуждали. Наоборот, говорили: «Повезло баба, с барином переспала — небось деньгами одарил». Лишний рубль в семье был важнее достоинства.
Иногда помещики сами требовали предоставить им крестьянку на ночь. И муж приводил жену в усадьбу.
Отказать было невозможно. Помещик — хозяин земли, на которой крестьянин живёт. Хозяин урожая, который крестьянин вырастил. Хозяин самого́ крестьянина.
Крестьяне не могли жениться без разрешения барина. Не могли уйти с земли. Не могли продать выращенное зерно кому захотят.
Помещик имел право на «первую ночь» с каждой новобрачной в своём имении. Не все пользовались этим правом, но многие.
Мог забрать ребёнка в барский дом — в прислуги, в конюхи, в ученики к повару. Родители отдавали молча. Сопротивление означало порку или ссылку в дальнюю деревню, где земля хуже и урожаи скуднее.
Когда ребёнок надоедал или подрастал, помещик мог продать его на ярмарке. Как продавали лошадей или коров. Семья теряла сына или дочь навсегда.
Бунтовать было смертельно опасно. Барин имел право наказывать любым способом: поркой, заковыванием в колодки, заключением в амбар на хлеб и воду, отправкой в дальнее имение.
Закон ограничивал помещика лишь одной фразой: «Виновных крестьян не убивать и не морить голодом до смерти».
Но это была рекомендация, а не запрет с реальным наказанием.
Поэтому помещики находили лазейки. Если крестьянина выпороли так сильно, что он умер через несколько дней от ран — формально барин его не убивал. Крестьянин «сам умер».
Если крестьянку принудили к близости — она вообще не умерла. Значит, никакого нарушения.
Иногда крестьян пороли просто так. Без причины. Потому что у барина было плохое настроение, или гости попросили развлечения, или псарь нахамил, а наказали первого попавшегося.
Выбраться из этого было почти невозможно.
Помещик мог дать «вольную» — документ об освобождении. Но за огромные деньги, которые крестьянин мог копить всю жизнь и не накопить.
Мужчина автоматически становился свободным, если его забирали в рекруты. Двадцать пять лет службы, и после этого — воля. Если выживешь.
Или если попадал в плен и возвращался после освобождения. Или если отправляли на каторгу в Сибирь.
В последнем случае семья получала свободу, но детей отбирали в воспитательные дома. Навсегда.
Круглый год в труде. В тесноте. В нищете. Без права выбора и без надежды на изменения.
Но иностранцы, жившие в России в XVIII–XIX веках, отмечали странную вещь. Русские крестьяне казались им счастливее, чем крестьяне Западной Европы.
Почему?
Потому что у русских была своя земля для огорода. Пусть маленький участок, но свой. Можно вырастить овощи для семьи. Не нужно покупать всё у хозяина по вздутым ценам.
В Англии крестьяне работали на фабриках, жили в бараках, покупали хлеб у хозяина фабрики. В плохой год увольняли, и семьи умирали от голода на улице.
В России крестьянин зависел от помещика, но имел кров и мог прокормиться с земли.
Вот такое «счастье». Не умереть от голода этой зимой.
Жизнь русского крестьянина — это история о выживании. Не о процветании, не о мечтах. О том, как изо дня в день делать тяжёлую работу, чтобы увидеть следующую весну.