«Вокруг много людей, а вы смотрите на одного Льва».
Эти слова Толстой произнёс на смертном одре 7 ноября 1910 года. Вся Россия замерла у телеграфных аппаратов, ловя новости с крошечной станции Астапово. Великий писатель умирал в доме начальника станции, куда его принесли после бегства из собственного имения.
Бегства в 82 года. Босиком. От семьи, которую создавал полвека.
Но почему человек, написавший «Войну и мир» и «Анну Каренину», считал главным делом жизни совсем другое?
В середине жизни с Толстым произошло то, что он сам называл духовным переворотом. 1870-е годы. Ему за пятьдесят. Всемирная слава, поместье, тринадцать детей. Казалось бы, счастье.
Но именно тогда его накрыл вопрос, от которого не спрятаться за книгами и урожаями: зачем жить, если всё равно умрёшь?
Толстой искал ответ не в салонах Петербурга. Он пошёл к мужикам. Смотрел, как они живут, во что верят, почему не боятся смерти. И увидел то, что потерял образованный класс — простую, крепкую веру.
Он стал глубоко религиозным человеком. Но вера его оказалась особенной.
Толстой взял Евангелия и начал сверять русский перевод с греческим оригиналом. Выискивал несоответствия. Находил то, что казалось ему искажениями. И писал собственные толкования — труд за трудом.
«Соединение и перевод четырёх Евангелий». «Исследование догматического богословия». «В чём моя вера». Сотни страниц анализа, критики, переосмысления.
Церковь смотрела на это с нарастающей тревогой.
Толстой не просто высказывал мнение. Он отвергал таинство причастия — центр православного богослужения. Поклонник разума, он не мог принять превращение хлеба и вина в Тело и Кровь Христа. Для него это было невозможно.
Большинство верующих относятся к ритуалу как к символу. Толстой так не умел.
Он был максималистом. Либо истина целиком, либо ничего. Компромисс казался ему ложью перед Богом.
В маленьком рассказе «Смерть Ивана Ильича» Толстой описал то, что пережил сам. Умирающий чиновник, мучаясь от боли, вдруг видит свет вместо тьмы. Прозрение в последний час — то, чего Толстой искал всю жизнь.
Это прозрение требовало жить по-другому. Не для славы, не для комфорта. Для Бога, который есть во всех людях одинаково.
Разрыв с Церковью стал неизбежен.
В 1901 году Святейший Синод издал определение. Формально это называлось «отпадением», хотя мир запомнил как «отлучение». Суть одна: Толстой больше не православный.
Граф, чьи романы переводили на все языки, оказался вне Церкви.
Но для него самого религиозно-философские труды значили больше, чем «Война и мир». Он так и говорил прямо: литература — это хорошо, но главное — его толкование христианства.
Мир читал его романы. Толстой мечтал, чтобы читали его трактаты.
В «Исследовании догматического богословия» он критиковал официальную церковь так яростно, что самым упёртым атеистам было бы не угнаться. Разбирал догматы по косточкам. Показывал противоречия. Требовал разума вместо слепой веры в авторитет священства.
Церковь видела в этом бунт. Толстой видел возвращение к истине.
Его взгляды на жизнь шли дальше богословия. Толстой был против смертной казни, когда общество считало её нормой. Защищал крестьян, когда их вешали за бунты. «Не могу молчать!» — гремело из Ясной Поляны после каждой расправы.
Ромен Роллан называл его «великой русской душой». Душа эта не признавала авторитетов.
Но была проблема, от которой Толстой страдал до конца. Он проповедовал отказ от собственности — и жил в поместье. Призывал к простоте — и его обслуживали слуги. Писал о равенстве всех людей — и носил графский титул.
Это противоречие терзало его сильнее, чем критика церкви.
В октябре 1910 года, в 82 года, Толстой ушёл из Ясной Поляны. Тайно. Ночью. Взял минимум вещей и отправился в путь с намерением жить последние годы так, как учил.
Он не добрался до цели. На станции Астапово слёг с воспалением лёгких.
Там, в крошечном домике начальника станции, он и провёл последние дни. Семья приехала, но он отказался их видеть. До самого конца.
7 ноября в шесть часов утра Лев Толстой скончался. Его последние слова были о том, во что он верил всю жизнь: все люди равны перед Богом, и нельзя смотреть только на одного человека, забывая об остальных.
Прошло больше века. Его романы изучают в школах. Его философские труды читают редко.
Но вопрос, который мучил Толстого, никуда не делся: можно ли жить по совести в мире, где это требует слишком много?
Граф Толстой ответил на него своей жизнью. Неидеальной, полной противоречий, но абсолютно честной.
Он хотел, чтобы смотрели не на одного Льва. А на всех людей — как на братьев.