Эталонный, можно сказать, биографически, советский писатель (не фронтовик, но юный труженник тыла): отец - высокопоставленный бенефициар революции, получивший своё в 1938, мама из еврейской революционной семьи, кузен - писатель-невозвращенец; Сталинская премия именно этой повести 1950 года, дальше долгая творческая биография с многими успешными книгами и символическим для "шестидесятников" мемом "Дом на набережной" по названию одной из книг.
Вообще ничего его не читал ранее.
"И вот он идёт по Москве... Июльское солнце плавит укатанный уличный асфальт. Здесь он кажется синим, а дальше, впереди, серебристо блестит под солнцем - будто натёртый мелом. Дома слева отбрасывают на асфальт короткую густую тень, а дома справа залиты солнцем. Окна их ослепительно пылают, и отражения этих пылающих окон лежат на теневой стороне улицы зыбкими световыми пятнами".
Главный герой, заново узнающий Москву после Венского леса и гор Хингана, напомнил о зимних персонажах "Тишины" Юрия Бондарева (будет ещё много поводов для сопоставления и все не в пользу "Студентов", но здесь дело, вероятно, не в таланте, а в годах публикации - эта дюжина лет разницы значима как редко когда), а настроение первых страниц столь же головокружительно и летне безмятежное, сколь там умиротворённо зимнее.
" - Ты в танках всё время? - Да, я в танках...".
Мельком воспоминания: проводы отца, оборона Москвы, эвакуация, похоронка, курсы стрелков-радистов, германский и японский фронты.
Мысли героя высоким идиллическим советским стилем, который режет восприятие почти каждой строчкой.
"...приходили поздно вечером усталые и голодные и, вместо того, чтобы сразу после ужина устраиваться на диване спать, обычно заводили с Верой Фаддеевной разговоры до полуночи - о ремонте телятников, травосеянии, о настригах, привесах, удоях..." (невольно вспоминаются декоративные фразы стилизаций Хольма ван Зайчика).
Если политический контекст ещё улавливается, то культурный совсем нет - книг обсуждаемых писателей Пановой (Вера, насколько я понимаю, тоже (трижды) лауреат Сталинской премии с отнюдь не простой судьбой) и Федина (Константина, - это, оказывается, литературный наставник автора, надо что-либо в вишлист добавить) не читал.
Герой отчётливо видит недостатки других персонажей - от своей первой любви до профессора, но до поры не стремится их исправлять.
Комсомольское собрание с обсуждением бывшего краснофлотца - здоровенного и упрямого, трудовая повинность и поход на завод.
".. Рашид рассказывал Гале: - Мой дед копал землю. Каждый узбек - землекоп... В семь лет я взял кетмень... Кетмень видала?".
Образы персонажей запоминающиеся, да и конфликты между ними - открытые и подразумевающиеся - понятны, но поразительно стерильны.
Новогодняя ночь со студенческой свадьбой, фронтовыми воспоминаниями, тревогой о новой войне и тостами за рыцарей международного коммунизма.
"В начале января вдруг ударили морозы. Целую неделю стояло над Москвой безоблачное, сине-ледяное небо, чуть опалённое морозной дымкой".
Пейзажи середины книги готовят к развязке интриг и конфликтов и действительно после описания сессии для начала эмоционально острое осложнение болезни мамы главного героя.
Впечатляющая сцена попытки героя узнать смутно знакомый дворец на иллюстрации, когда в ответ на покровительственный тон неприятного ему профессора он вспоминает, что этот дворец штурмовал в войну. Автор ещё усиливает эффект напоминанием, что и в Азии герой понимает поболее преподавателя.
Моральная дуэль двух профессоров: "Не так-то много, Борис, осталось нам с тобой жить".
Звучит довольно двусмысленно: "Помолчав, Оля сказала задумчиво: - В нашей стране миллионы га лесов, а лесных врачей ещё недостаточно. Вот в чём дело... Мне так хотелось в этом году на лесонасаждения! Там сейчас самая ответственная работа. Ну, на мою долю ещё останется, верно?".
Достаточно резкий выпад в адрес начинающего писателя: "всё в этой повести было "правильно" и в то же время - всё неправильно. Эта повесть очень походила на талантливое произведение и в то же время была насквозь бездарна. Она казалась как будто нужной, своевременной - и вместе с тем была явно ненужной и даже чем-то вредной".
И я недостаточно понимаю контекст, чтобы обоснованно предположить зачем это, - критика неудачливых коллег, какие-то личные воспоминания или переживания, либо вообще глубоко спрятанный выпад в адрес советского писательского сообщества.
Слова огромного уважения к Илье Эренбургу от имени второстепенной героини.
Ключевой конфликт, к которому неотвратимо шёл сюжет, для повышения статуса уже не на открытом, а на закрытом комсомольском собрании, но разрешается он появлением, можно сказать, "бога из машины" - выходящего из-за рамок сюжета персонажем.
Бесконечно пишущийся всю повесть реферат главного героя, поминаемый почти в каждой главе, выглядит какой-то личной хохмой.
Удивительна из сегодня безусловно положительная оценка автором травли профессора (с разгромными статьями и вышвыриванием из института и без труда проецируемым будущим) и беззастенчивого использования в публичной критике обстоятельств личной жизни отрицательного героя. Ещё в ряде фрагментов обращает на себя внимание неестественный вроде бы для его биографии некоторый инфантилизм главного героя.
Хэппи-энд, в котором парад и счастье: "У Садовой, где колонна института временно остановилась, появляются первые войсковые части, только что прошедшие через Красную площадь. Упругим и лёгким шагом идёт отряд моряков. В передних шеренгах боцманы-великаны, как один, обветренные, краснолицые, с могучими покатыми плечами. Сверкают их бесчисленные ордена и медали, золотое шитьё рукавов, боцманские дудки на цепочках...".
Странные впечатления от книги, - полноценный романный объём, не оригинально ни в одном сюжетном повороте, при этом книга прочлась влёт; наверное, если бы не смерть Сталина, и экранизация была бы - книга просится в сценарий советского хита тех времён; целый ряд оговорок позволяет подозревать тень авторской издёвки или, скорее, демонстративной самоцензуры