Роман вел машину сквозь снежную пелену уже десятый час, и это было похоже на путешествие в никуда.
Сначала трасса была широкой, многополосной, освещенной ядовито-желтыми фонарями, под которыми грязный городской снег казался серым пеплом. Но чем дальше он уезжал от мегаполиса, тем уже становилась дорога. Асфальт сменился разбитым бетоном, затем — укатанным грейдером, и, наконец, дорога превратилась в белый туннель, стиснутый с обеих сторон стенами векового ельника. В свете фар снежинки казались искрами от гигантской небесной сварки, бесконечным, гипнотизирующим потоком летящими прямо в лобовое стекло. Дворники работали на пределе, но едва справлялись с этим натиском.
Он бежал. Бежал не от полиции, не от бандитов и даже не от скандальной бывшей жены. Он бежал от чего-то гораздо более страшного — от внутренней гулкой пустоты.
В свои сорок лет Роман считался не просто мастером, а "рок-звездой" ледовой скульптуры. Его имя было брендом. Телефон разрывался от предложений, суммы в контрактах росли с каждым годом: оформить входную группу элитного торгового центра, создать ледяной бар для закрытой вечеринки олигарха, участвовать в телевизионной «Битве титанов» на центральной площади.
Но последние два года он перестал слышать лед.
Раньше, в юности, когда он только брал в руки резец, каждое прикосновение к замерзшей глыбе было диалогом. Он чувствовал вибрацию материала, его скрытую мелодию, его напряжение. Лед подсказывал, каким он хочет стать — лебедем, драконом или застывшей волной.
Теперь же в ушах стоял лишь непрекращающийся рев бензопил и крики организаторов: «Быстрее! Выше! Ярче!». Современные конкурсы превратились в бессмысленную гонку вооружений. Побеждал не тот, кто чувствовал душу воды, а тот, у кого мощнее японский электроинструмент, кто быстрее отсечет лишнее, кто нагромоздит больше кубометров. Лед перестал быть чудом природы, застывшей магией. Он стал просто расходным материалом, как гипсокартон или пенопласт. Его насиловали фрезами, плавили газовыми горелками ради глянцевого блеска, нашпиговывали светодиодными лентами, чтобы вызвать у толпы сиюминутное пьяное «вау!».
Последней каплей стал заказ на корпоратив нефтяной компании. Его попросили вырезать ледяную нефтяную вышку в натуральную величину, из которой фонтаном била бы черная водка. Когда Роман увидел, как пьяный менеджер мочится на основание его скульптуры, что-то внутри него оборвалось. Словно треснула перетянутая струна.
Он устал. Устал от пластиковой славы, от запаха бензина, въевшегося в поры кожи, от искусственной RGB-подсветки, превращающей благородный лед в дешевый леденец. Ему хотелось тишины. Ему хотелось настоящего, честного холода.
Он ткнул пальцем в карту навигатора наугад. Выбрал точку на севере, в глухой тайге, где тонкая синяя вена реки делала крутой, почти неестественный изгиб, и где на сотни километров вокруг не было обозначено крупных городов.
Когда внедорожник, наконец, остановился, заглушив мотор, на мир обрушилась тишина. Она была такой плотной и осязаемой, что звон в ушах показался Роману оглушительным, как сирена.
Деревня была крошечной — всего два десятка домов, разбросанных вдоль берега, словно горсть брошенных кем-то кубиков. Из труб вертикально вверх, в черное небо, поднимались столбы сизого дыма — верный признак крепкого мороза и полного безветрия. Здесь пахло не выхлопными газами и жареным фастфудом, а березовым углем, мокрой псиной и стылой хвоей.
Роман вышел из машины. Снег под ногами скрипнул так вкусно, громко и сочно, словно кто-то рядом с хрустом надкусил твердое, зеленое яблоко. Он глубоко вдохнул. Воздух обжег легкие, он был плотным, колючим, но удивительно чистым — таким вкусным, что его хотелось пить.
В багажнике лежало его единственное сокровище. Не те мощные пилы и шлифовальные машины, что он брал на чемпионаты. Там, в старых, промасленных кожаных скрутках, спали его любимые инструменты. Выкованные на заказ у старого кузнеца стамески, фигурные резцы, штихели, скребки и уголки. Никакой электрики. Никаких батареек. Только сталь, дерево рукоятей и руки мастера.
Он спустился к реке. Она была огромной, широкой, скованной толстым белым панцирем. Роман расчистил варежкой небольшой пятачок снега, достал мощный карманный фонарик и, встав на колени, прижался лицом к поверхности.
Разочарование острой иглой кольнуло сердце.
Прибрежный лед был «грязным». В луче света хаотично роились мириады застывших пузырьков воздуха, делая лед похожим на мутную газировку. Кое-где виднелись вмерзшие бурые водоросли, щепки и песок, поднятый со дна осенними штормами. Такой лед мастера называли «мертвым» или «шуговым». Он был рыхлым. Он рассыплется под деликатным ударом резца, он не пропустит свет, он не заиграет, не оживет. Это был лед для холодильника, но не для искусства.
— Что, мил человек, не нравится товар? — раздался позади голос, скрипучий и сухой, как старая половица в пустом доме.
Роман вздрогнул и резко обернулся.
На высоком берегу стоял старик. Казалось, он вырос из самой земли. На нем был огромный, видавший виды овчинный тулуп, подпоясанный простой веревкой, и подшитые толстой кожей валенки. Лицо старика напоминало подробную топографическую карту пересеченной местности: глубокие морщины, как овраги, пересекали задубевшую на ветру коричневую кожу. А глаза, спрятанные под кустистыми, нависшими седыми бровями, смотрели цепко, колюче и немного насмешливо.
— Мутный, — честно признался Роман, поднимаясь и отряхивая колени. — Рыхлый, с воздухом. Для дела не годится.
— Смотря для какого дела, — старик неторопливо спустился ближе, тяжело опираясь на длинную сучковатую палку с остро отточенным железным наконечником. — Если рыбу в ведре морозить или водку студить — так сойдет. А если душу тешить — так тут искать надо, места знать.
Старик протянул руку. Ладонь была широкой, жесткой и шершавой, как кора столетнего дуба.
— Матвей я. Местные кличут Дедом Матвеем, а кто и Лешим, когда злятся.
— Роман.
— Роман... — старик покатал имя на языке, словно пробовал незнакомую ягоду. — Красиво. Звучно. Городское имя. А приехал-то зачем в нашу глушь? Рыбачить — снастей не вижу. Охотиться — ружья нет, да и одет ты не для леса, щеголь больно.
Роман кивнул на расчищенное пятно льда, светящееся под лучом фонаря.
— За красотой приехал. Скульптор я. Ледяной.
— А-а-а, — протянул Матвей, и в его голосе сквозило разочарование, граничащее с презрением. — Видал я таких. Артельщики. Приезжали как-то с города, на грузовике, года три назад. Завели свои бензиновые тарахтелки, вони напустили на всю округу, птицу распугали. Напилили кубов, как кирпичей, погрузили и уехали. Будто мясо в магазине купили. Вандалы.
— У меня нет тарахтелок, — тихо, но твердо сказал Роман, глядя старику прямо в глаза. — Я руками работаю. В тишине.
Матвей прищурился. Он посмотрел на руки Романа, которые тот инстинктивно прятал в карманы куртки — пальцы мерзли с непривычки.
— А ну-ка, покажь инструмент. Врать-то все горазды.
Роман удивился такой бесцеремонности, но спорить не стал. Он молча подошел к машине, открыл багажник и развернул на снегу брезентовый скаток. Холодная сталь тускло, хищно блеснула в свете луны. Матвей подошел, снял огромную меховую варежку и провел огрубевшим, изуродованным работой пальцем по лезвию широкой стамески. Потом взял узкий уголок, взвесил в руке, проверяя баланс.
— Хм... Сталь добрая, — неохотно, но одобрительно кивнул он. — И заточена правильно, под рез, а не под удар. Угол верный. И ручки засалены, видно, что работали ими, а не на полке держали. Значит, не врал. Руками, говоришь?
— Руками. Мне тишина нужна. Я лед слушать перестал, Матвей. Хочу снова научиться.
Матвей посмотрел на Романа уже иначе — внимательнее, глубже, словно просвечивая рентгеном.
— Тишина — это хорошо. Это правильно. У реки память долгая, она шум не любит. А лед этот, что у берега — это так, накипь, пена. Он суетливый. Торопился замерзнуть, боялся не успеть, вот воздух и нахватал, подавился им.
— А где найти настоящий? — с надеждой, почти с мольбой в голосе спросил Роман. — Идеальный?
Старик помолчал, глядя куда-то вдаль, в темноту, где угадывалась черная полоса противоположного берега.
— Есть такой лед. «Голубой хрусталь» мы его зовем. Но он характер имеет, норов. Растет только на Стремнине, там, где течение с морозом борется до последнего. Вода там чистая, быстрая, бешеная. Когда мороз её всё-таки берет, душит, она застывает мгновенно, без единого пузырька, сжатая страшным давлением течения. Твердая, как алмаз, прозрачная, как слеза младенца. Но добыть её непросто. Река свое неохотно отдает.
— Поможешь? — спросил Роман. — Я заплачу. Сколько скажешь.
Матвей усмехнулся в бороду, и морщины у глаз собрались в лучики.
— Деньги твои, парень, в лесу не нужны. Ими печку топить плохо — горят быстро, тепла мало. А вот если помощник толковый будет — не откажусь. Мне лед на ледник набивать надо, для рыбы на лето, погреб стылый обновить. Одному мне, старому, уже тяжко блоки ворочать, спина не гнется. Поможешь мне набить ледник — покажу, где хрусталь растет. Идет?
— Идет.
На следующее утро, едва небо на востоке начало сереть предрассветной мглой, Роман уже стоял у ворот Матвея. Старик жил в крепком, срубленном на века пятистенке из потемневшей лиственницы на самом краю деревни. Двор был идеально ухожен, дрова сложены в геометрически безупречные поленницы, но во всем — в занавешенных окнах, в пустой будке — чувствовалось пронзительное одиночество. Не было слышно лая собаки, окна были темными, кроме одного — кухонного, где теплился желтый свет.
Они отправились в путь на широких самодельных деревянных санях, в которые был запряжен не конь, а старый, но ухоженный мотобуксировщик, прозванный в народе «мотособакой». Матвей берег животину, если бы она была, но техники не чурался, если та была к месту и делу. Однако, когда они добрались до излучины реки, Матвей заглушил мотор. Дальше к самой Стремнине они шли пешком, таща тяжелые сани волоком. Лед там был коварен, тонок и мог не выдержать вибрации мотора.
— Слушай реку, — наставлял Матвей, идя впереди и простукивая каждый шаг тяжелой пешней. — Она сейчас спит, но сон у неё чуткий, тревожный. Если гулко звучит, как барабан — значит, пустота под низом, полынья притаилась. Если звонко, коротко — значит, держит, монолит.
Стремнина встретила их пронизывающим ветром. Здесь русло сужалось, сжатое скалами, и даже подо льдом чувствовалась первобытная, дикая мощь течения. Снега на поверхности почти не было — его сдувало постоянным ветром, обнажая темную, почти черную, зеркальную поверхность.
Матвей достал пилу. Это была не современная цепная пила, а старинная, дедовская двуручная продольная пила с крупными, хищно разведенными зубьями, похожими на клыки щуки.
— Берись, — кивнул он Роману на вторую деревянную ручку, отполированную ладонями поколений.
Они начали пилить. Сначала движения были неслаженными, рваными. Пила застревала, гнулась, звенела недовольно. Роман пытался давить силой, наваливаясь всем телом.
— Не дави! Не насилуй! — командовал Матвей, не сбивая дыхания. — Она сама должна идти, под своим весом. Ты её только веди, направляй, как барышню в вальсе. На себя тяни мягко, от себя — отпускай свободно. Слушай железо!
Роман выдохнул, расслабил плечи и попытался поймать ритм старика.
Вжик-вжик. Вжик-вжик.
Звук изменился. Он стал глубоким, музыкальным. В морозном воздухе металл пел, вгрызаясь в твердь. Это была песня тяжелого физического труда, древняя, как сам мир. Тело разогрелось. Роман снял пуховик, оставшись в толстом шерстяном свитере. Мышцы спины и плеч, привыкшие к мелкой вибрации электроинструмента, сначала ныли, протестуя, но потом налились приятной, горячей тяжестью. Голова прояснилась. Мысли о контрактах, дедлайнах и деньгах выветрились, осталась только линия реза и дыхание напарника.
Когда они вытащили первый блок баграми, Роман ахнул.
Лед был невероятным. На срезе он был не черным и не белым, а глубокого, насыщенного бирюзового цвета. Абсолютно прозрачный, плотный, без единого изъяна, без единой трещинки. Если смотреть сквозь него на бледное зимнее солнце, мир становился сказочным, аквамариновым, будто находишься на дне океана.
— Осторожнее с ним, — сказал Матвей, отирая пот со лба рукавом. — Этот лед помнит лето. Не порань его.
— Как это — помнит лето? — спросил Роман, помогая грузить тяжеленный, скользкий блок на сани.
Матвей сел на край саней, доставая кисет с табаком.
— Вода — она ведь никуда не девается. Она вечна, она кругом ходит. Летом она дождем падала, цветы полевые поила, в корнях яблонь текла, в росе утренней блестела. Она запахи луговые впитала, свет солнечный, птичьи песни. Потом в реку ушла, осенью остыла, замерзла. Но память-то осталась. Ты думаешь, почему лед на Стремнине голубой? Это не физика, парень. Это небо летнее в нем запечатано. Спрессованное лето.
Роман снял перчатку и провел голой ладонью по гладкой, как стекло, поверхности блока. Холод не обжигал, а казался каким-то... живым, отзывчивым. Он вдруг понял, что хочет сделать.
— Я хочу вырезать не просто фигуру, — вдруг сказал Роман, глядя на лед. — Не дракона, не замок и не лебедя. Я хочу вырезать Сад.
— Сад? — удивился Матвей, замирая с незажженной спичкой.
— Да. Зимой все белое, мертвое, спящее. А я хочу, чтобы здесь, на льду, посреди стужи, вырос Летний Сад. Папоротники, высокие травы, цветы. Огромные, выше человеческого роста. Хрустальные джунгли. Чтобы каждый мог вспомнить, что тепло вернется. Что смерть — это не навсегда.
Глаза Матвея странно блеснули влагой. Он отвернулся, пряча взгляд, и долго смотрел на реку.
— Сад... — прошептал он еле слышно. — Моя Дарина сады любила. Страсть как любила. У нас тут север, зона рискованного земледелия, ничего толком не растет, кроме картошки да лука. А она всё мечтала: «Вот бы, Матвеюшка, у нас яблоня зацвела. Настоящая, белая, душистая». Я ей говорю — дура ты, старая, замерзнет яблоня, вымерзнет до корней в первую же зиму. А она сажала. Упрямая была. Выписывала саженцы, укутывала их, нянчилась, как с детьми. Каждую весну сажала. И каждую зиму они гибли. Чернели и умирали.
Старик замолчал, и тишина повисла над рекой тяжелым пологом. Роман понял, что случайно коснулся незаживающей раны.
— А потом и она ушла, — тихо, без надрыва закончил Матвей. — Три года назад. Как та яблоня. Зима её забрала. Сердце остановилось в крещенские морозы.
Роман посмотрел на старика, на его сгорбленную спину, выражающую вселенскую усталость. В этот момент в его душе родилось решение. Он приехал сюда искать вдохновение для себя, спасать свою карьеру, но нашел цель гораздо важнее.
— Дед Матвей, — твердо сказал Роман, кладя руку на плечо старика. — Нам нужно много льда. Очень много. Мы сделаем ей яблоню. Самую лучшую. Которая никогда не замерзнет.
Работа закипела. Роман выбрал ровную площадку на берегу, недалеко от дома Матвея, где река делала плавный, красивый поворот. Место было открытое, доступное всем ветрам, но именно здесь закатное солнце задерживалось дольше всего, просвечивая сквозь будущие скульптуры.
Неделю они возили лед. Матвей, несмотря на семьдесят лет, работал за двоих, словно сбросил пару десятков лет. Казалось, идея ледяного сада вдохнула в него новые силы, дала смысл просыпаться по утрам. Он придирчиво выбирал на реке самые чистые, самые голубые блоки, отбраковывая малейшую муть.
Когда гора ледяных "кирпичей" выросла на берегу, Роман приступил к таинству.
Он отказался от эскизов на бумаге. Он не чертил схем. Он держал образ в голове, чувствовал его сердцем.
Сначала появились папоротники. Огромные, с резными ажурными листьями, они словно прорастали сквозь снег. Роман работал стамесками, снимая тончайшую, прозрачную стружку, которая тут же застывала на ветру хрустальной пылью. Лед со Стремнины резался удивительно — плотно, упруго, с легким сопротивлением, но без предательских сколов. Словно острый резец шел сквозь сильно застывшее сливочное масло.
Матвей почти не отходил от него. Он стал верным оруженосцем: приносил горячий травяной чай в старом помятом термосе, точил затупившиеся инструменты на оселке, сметал веником ледяную крошку. Он зачарованно смотрел, как из бесформенных глыб рождаются узнаваемые формы жизни.
— Похоже, — шептал он, осторожно гладя ледяной лист. — Страсть как похоже. Как живой. Только холодный.
Но центром композиции, её сердцем, должна была стать Яблоня.
Роман собирал её ствол из нескольких огромных вертикальных блоков. Он использовал сложную технику «мокрой спайки» — поливал идеально подогнанные стыки ледяной водой, и на морозе блоки срастались в единый монолит за секунды. Шов исчезал, оставалась лишь цельная форма.
Это было самое сложное технически и физически. Ствол должен быть мощным, узловатым, старым, покрытым "корой", а ветви — раскидистыми, тонкими и хрупкими, стремящимися в небо.
Работа шла тяжело. Приближалась весна. Днем солнце, хоть и холодное, начинало пригревать, и ледяные грани на южной стороне теряли свою бритвенную остроту, начинали оплывать.
— Тает, — с тревогой говорил Матвей, глядя, как с нижней ветки срывается капля воды. — Не успеем, Рома.
— Не бойся, — успокаивал его Роман, хотя сам волновался. — Это не смерть. Это жизнь. Вода течет, значит, скульптура дышит. Мы успеем.
Роман перешел на ночной режим работы, когда мороз крепчал до минус двадцати. При свете прожекторов, запитанных от генератора Матвея, он вырезал каждый бутон, каждый нежный лепесток. Он доводил прозрачность до идеала, полируя лед теплом собственных ладоней и мягкой суконкой, стирая малейшие царапины. Он настолько погрузился в процесс, что перестал чувствовать усталость, голод и холод. Он вошел в транс. Ему казалось, что он не вырезает дерево из глыбы, а освобождает его из ледяного плена, в который оно попало тысячи лет назад.
Наконец, в одну из ночей, работа была закончена.
Посреди заснеженной равнины, на берегу замерзшей реки, стоял призрачный, прозрачный сад. Хрустальные папоротники раскинули свои резные вайи, высокие ледяные травы тянулись вверх, а в центре возвышалась величественная, гордая Яблоня, усыпанная сотнями полураскрытых бутонов.
Роман сидел прямо на снегу, прислонившись спиной к стволу сосны, обессиленный, опустошенный, но абсолютно счастливый. Матвей стоял рядом, опираясь на свою палку, как патриарх. Старик молчал, но Роман видел, как мелко дрожит его рука на рукояти посоха.
Вдруг из леса, со стороны чернеющего ельника, бесшумно вышла тень.
Лиса.
Она была огненно-рыжей, ярким пятном на фоне синего ночного снега. Лиса остановилась, подняла переднюю лапу, чутко принюхиваясь. Обычно дикие звери боятся резкого запаха человека, но здесь, видимо, магия места и тишина были сильнее страха.
Лиса осторожно, мягко ступая, вошла в «Ледяной Сад». Она прошла мимо папоротников, грациозно изогнувшись, чтобы не задеть их пушистым хвостом. Она подошла к Яблоне.
Роман замер, боясь даже выдохнуть облачко пара.
Зверь поднялся на задние лапы, опираясь передними на ствол, и потянулся черным влажным носом к нижнему ледяному цветку. Лиса долго, внимательно нюхала холодный лед, прикрыв янтарные глаза.
— Ты видишь? — прошептал Матвей одними губами, боясь спугнуть чудо. — Она чует. Она не видит, что это лед. Она чует жизнь.
Роману и самому вдруг показалось, что морозный воздух, пахнущий озоном, наполнился тонким, едва уловимым, но отчетливым ароматом. Это был невозможный здесь запах — запах нагретой солнцем коры, сладкого сока и... спелых яблок. Фантомный запах.
— Ты освободил память воды, — голос Матвея дрожал от слез. — Река помнит, как цвели сады где-то далеко на юге, и показывает нам это кино.
В этот момент небо над ними начало меняться.
Сначала над верхушками елей появилась слабая зеленоватая дуга. Она росла, пульсировала, наливалась силой, и вдруг небо беззвучно взорвалось. Северное Сияние (Аврора) в эту ночь было необычайно мощным, словно сама природа решила устроить премьеру. Изумрудные, фиолетовые и нежно-розовые ленты света начали свой безумный, гипнотический танец прямо над головами.
И тут произошло настоящее чудо физики, оптики и света.
Идеально прозрачный, плотный лед со Стремнины сработал как сложнейшая система линз и призм. Лучи Сияния упали на сад, вошли внутрь скульптур, многократно преломились внутри ледяных граней и заставили фигуры светиться изнутри собственным светом.
Яблоня вспыхнула. Она сияла мягким, живым, неземным изумрудно-розовым светом. Казалось, что по её прозрачным ветвям течет не вода, а светящийся, фосфоресцирующий сок. Движущиеся на небе полосы света заставляли тени от веток танцевать на снегу, создавая полную иллюзию, что листья колышутся на теплом ветру. По саду начали «летать» солнечные зайчики — отблески Авроры, похожие на волшебных светлячков или фей.
Это была голограмма, созданная природой и руками человека. Мертвый холодный лед стал абсолютно живым, теплым на вид.
Матвей сделал неуверенный шаг вперед. Он стянул шапку, совершенно не замечая кусачего мороза, треплющего его седые волосы. По его глубоким морщинам текли слезы, замерзая на бороде. Он смотрел на Яблоню и видел не лед. Он видел свою Дарину. Молодую, в летнем платье в горошек, стоящую под цветущим деревом и смеющуюся, запрокинув голову. Он видел мечту, которую они не успели осуществить вместе, но которая воплотилась сейчас, в этом мистическом свете, подаренная чужаком.
— Дарина... — выдохнул он.
Роман, очнувшись от оцепенения, судорожно схватился за куртку, где в тепле лежал профессиональный полнокадровый фотоаппарат. Пальцы нащупали холодный корпус. Это был кадр века. World Press Photo. Шедевр, который принесет ему победу на любом мировом конкурсе. Обложки "National Geographic", интервью, признание, возвращение на трон короля льда. Он вскочил на колени, лихорадочно настраивая объектив, ловя фокус.
— Стой.
Тяжелая, теплая рука Матвея легла прямо на объектив, закрывая обзор.
Роман замер, подняв глаза.
— Не надо, — тихо, но властно сказал старик. В его глазах отражались зеленые всполохи неба. — Не воруй этот момент, Рома. Через стекло ты увидишь только лед и свет. Картинку. Пиксели. А ты смотри глазами. Смотри сердцем. Такая красота живет только миг, только здесь и сейчас. В этом её цена. Если ты её сфотографируешь, ты её убьешь, она станет плоской бумажкой. Оставь её нам. И звездам.
Роман посмотрел в видоискатель. Там было красиво. Безупречно. Технически совершенно.
Потом он посмотрел поверх камеры.
Там было волшебство. Там была обнаженная душа старика, встретившаяся со своим прошлым. Там была тишина, звенящая от напряжения. Там была жизнь.
Роман медленно опустил камеру. Он, помедлив секунду, закрыл крышку объектива.
Щелчок черного пластика прозвучал в ночи как выстрел. Выстрел, ставящий точку в его прошлой жизни — жизни ради лайков, портфолио и наград.
Он просто встал рядом с Матвеем. Плечом к плечу. И смотрел. Смотрел, как небесный огонь танцует в его творении. Он понимал, что создал свой главный шедевр, "Opus Magnum", который никто, кроме них двоих и лисы, никогда не увидит. И, странное дело, это понимание не огорчило его, а наполнило абсолютным, чистым, звенящим счастьем.
Сияние погасло под утро. Сад снова стал просто красивым нагромождением льда.
А через два дня пришла настоящая, бурная весна.
Солнце стало ярким, жарким, беспощадным к зимнему чуду. Скульптуры начали плавиться, «плакать». Сначала исчезли тонкие узоры папоротников, превратившись в стеклянные сосульки. Потом опали ледяные лепестки яблони. Ветки истончились, стали хрупкими и с хрустальным звоном падали в рыхлый снег, мгновенно превращаясь в лужицы талой воды.
Роман не грустил. Он сидел на берегу с Матвеем на перевернутой старой лодке, пил чай и смотрел, как его «яблоня» медленно умирает, капля за каплей возвращаясь в реку, из которой она вышла. Круг замыкался.
— Домой пошла, — спокойно, философски сказал Матвей, раскуривая трубку. Дым смешивался с паром от тающего снега. — Расскажет другим водам, какой красивой она была. Спасибо тебе, Роман.
— За что, дед? Она же растаяла. Ничего не осталось.
— За то, что она *была*. Ты вернул мне память. Я думал, всё забыл, лицо её забыл, голос... А оказывается — всё тут, — он постучал сжатым кулаком по груди, в области сердца. — Живое.
Старик помолчал, глядя на соседский забор.
— И знаешь что? Я подумал... Вон, соседский пацан, Ванька, всё ходил за нами, подглядывал из-за кустов, как ты режешь. Глаза горят, как у волчонка. Может, возьму его в ученики. По дереву резать. Я ведь раньше плотником был знатным, наличники резные делал. Руки-то еще помнят, а инструмент в сарае ржавеет, пропадает без дела. Негоже мастерству умирать.
Роман улыбнулся. Это и было главной наградой. Куда важнее любого кубка.
Он уезжал через неделю, когда дороги развезло распутицей. Он не вез с собой фотографий. Он не вез грамот. Но в его багажнике стало на один набор инструментов меньше — он оставил свои лучшие малые стамески и штихели Матвею. Для Ваньки. Пусть учится.
В городской мастерской Романа теперь не было привычной суеты и криков. Он уволил менеджера. Перестал брать заказы на пошлые «ледяные бары» и рекламные логотипы. Он стал брать меньше работы, но делал её так, как хотел сам. Медленно. Вдумчиво. Зная, что вечности не нужно доказательств, а красота не требует фиксации.
А на севере, в глухой деревне, жизнь изменилась.
Матвей больше не был одиноким нелюдимым бирюком. К нему в сарайчик теперь каждый день после школы прибегал вихрастый мальчишка. Стучали деревянные киянки, пахло свежей сосновой стружкой и лаком. Старик учил мальчика чувствовать душу дерева так, как учил чувствовать лед приезжий скульптор. Матвей ожил. Он перестал ждать смерти, сидя у окна. Он стал передавать жизнь дальше.
И самое удивительное случилось в конце мая.
На том берегу, ровно на том месте, где стоял Ледяной Сад и где земля напиталась талой водой «памяти», вдруг пробилась трава. Она была гуще, сочнее и зеленее, чем где-либо в округе. А чуть позже там расцвели цветы. Это были самые обычные полевые цветы — розовый иван-чай, белые ромашки, лиловый клевер. Но они были необычайно крупными и яркими. Они росли плотным ковром, в точности повторяя контуры растаявших скульптур.
Земля запомнила красоту. Вода передала информацию корням.
А местные жители, проходя мимо берега, иногда останавливались, снимали кепки и говорили:
— Смотрите, сад Матвея цветет.
И старик, сидя на крыльце со своим учеником, улыбался в усы, зная главную тайну мироздания: ничто в этом мире не исчезает бесследно, если в это была вложена душа. Любовь не тает.