Бабушку хоронили в закрытом гробу. Соседи шептались, что лицо у нее перед смертью «поплыло», словно глина под дождем, но мне показалось, что они просто боятся смотреть на покойницу.
Дом встретил меня тяжелым, застоявшимся духом. Пахло не лекарствами, как обычно пахнет у стариков. Пахло сырым подвалом, мокрым черноземом и чем-то сладковато-гнилым, вроде перезревших яблок.
После поминок ко мне подошла соседка, баба Нюра. Она не плакала. Она смотрела на меня с жадным, испуганным любопытством.
— Держи, — она сунула мне в руку сложенный тетрадный листок. — Марфа просила передать тому, кто ночевать останется. Сказала: «Кровному отдай. Чужой не выдержит».
Я развернул бумажку. Рукой бабушки, крупными, пляшущими буквами было написано всего два предложения:
«Если ночью ляжет рядом — не оборачивайся. Отдай ему то, что стыдно, и он отстанет».
Я усмехнулся. Стариковские страшилки. Я был городским, рациональным человеком, приехал вступить в наследство и продать дом.
Я лег спать за полночь.
Кровать у бабки была старая, с металлической панцирной сеткой. Я лег лицом к стене, накрылся тяжелым ватным одеялом.
Сон не шел. Тишина в доме была звенящей, плотной.
Часы в коридоре гулко пробили два раза.
И тут я услышал это.
Скрипнула половица. Не у двери, а прямо посреди комнаты.
Затем — звук, похожий на шлепок мокрой, тяжелой тряпки об пол.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Кто-то босой, грузный и мокрый шел к моей кровати.
Я замер. Разум кричал: «Обернись! Включи телефон!». Но тело сковал паралич. Древний, животный инстинкт приказал: замри и не дыши.
Сетка кровати протяжно, жалобно заскрипела.
Одеяло натянулось.
Я почувствовал, как матрас за моей спиной прогнулся так сильно, словно туда лег мешок с цементом.
Существо легло вплотную.
Я почувствовал его колени, холодные и твердые, как камень, упершиеся мне под коленки. Почувствовал его грудь, прижавшуюся к моей лопатке.
От него несло могильным холодом.
Тяжелая рука, пахнущая сырой землей, легла мне на бок, обнимая. Это была физическая рука. Я чувствовал вес.
— Артемка... — прошелестело у самого уха.
Голос был сухим, шершавым, как трение песка о камень.
— Ты ведь вор, Артемка.
Меня прошиб ледяной пот.
— Помнишь десять тысяч? — шепнуло существо. — У матери из кошелька. Пятнадцать лет назад. Она на зимние сапоги откладывала. А ты взял. На гулянку спустил. Она плакала, искала. А ты помогал искать и молчал. Глаза честные делал.
Сердце ухнуло в пятки. Я никому этого не говорил. Мать умерла, так и не узнав. Это была моя тайна.
— Стыдно... — прошипело существо. Я почувствовал, как мокрый, холодный язык коснулся мочки моего уха. — Какой сладкий стыд. Густой.
Оно лизнуло меня.
Это было самое омерзительное ощущение в моей жизни. Словно огромный слизень прополз по шее.
Оно питалось. Оно высасывало это воспоминание, и вместе с ним — мои силы.
— А помнишь Лену? — продолжил шепот. Рука на моем боку сжалась сильнее, пальцы, похожие на корни, впились в ребра. — Ты ведь знал, что она в беде. Знал, что ей идти некуда той ночью. Она звонила. А ты трубку не взял. Сказал друзьям: «Сама разберется». А она не разобралась. Замерзла на трассе.
Я зажмурился так, что перед глазами поплыли круги.
— Откуда... — хотел хрипнуть я, но горло сдавило спазмом.
— Я всё знаю, — ответило Оно. — Я — это то, что вы прячете. Бабка твоя всю деревню слушала. Все грехи в себя брала. Исповеди собирала. Я в ней жил. Теперь она ушла. Теперь ты сосуд.
Я дернулся. Инстинктивно попытался отодвинуться.
— Не вертись, — голос мгновенно изменился. Стал низким, утробным, рычащим. — Повернешься — лицо откушу. Я видеть люблю, когда ем. Лежи смирно. Исповедуйся.
И я лежал.
Это была пытка правдой.
Час за часом, до самого рассвета, ледяное тело лежало у меня за спиной, обнимая меня как любимую игрушку.
Оно вытаскивало наружу всё гнилое. Зависть. Трусость. Мелкое вранье. Злобу.
Каждое признание сопровождалось прикосновением мокрого языка к шее.
Я чувствовал, как пустею.
Стыд, который я копил годами, уходил. Но вместе с ним уходила часть моей личности. Я становился легким. Пустым. Равнодушным.
— Хорошо... — шептало Оно уже под утро. — Ты вкусный, Артемка. Мягкий. Бабка жесткая была, старая, переполненная. А ты молодой. Много в тебя влезает.
Я плакал. Слезы текли на подушку, но мне не было грустно. Это была просто физиологическая реакция.
Я понимал: если я обернусь — я увижу нечто такое, от чего рассудок лопнет.
Оно пахло землей, потому что грехи всегда зарывают в землю. Но они там не гниют. Они ждут.
Когда за окном посерело, тяжесть исчезла.
В одно мгновение.
Просто кровать выпрямилась. Холод отступил.
Я лежал еще час, боясь пошевелиться.
Потом встал.
Моя одежда была влажной. На наволочке, рядом с моей головой, осталось пятно. Грязное, бурое пятно глины и сукровицы. И глубокая вмятина на матрасе, повторяющая контуры человеческого тела.
Я вышел на крыльцо.
Солнце светило ярко, но оно меня не грело.
У калитки стояла баба Нюра. Она внимательно посмотрела мне в лицо.
— Принял, — утвердительно кивнула она. — Глаза-то... пустые стали.
Я подошел к зеркалу в прихожей.
Мои глаза изменились.
В них больше не было страха. В них не было совести. Там была темная, сырая, спокойная глубина, как в колодце.
Я вспомнил всё, что шептала тварь. Про мать, про Лену.
И я ничего не почувствовал. Ни укола вины, ни сожаления.
Оно выело это подчистую.
Но взамен оно оставило себя.
Я чувствовал тяжесть в животе. Приятную, сытую тяжесть.
Я не буду продавать дом.
Местные жители грешные. Им нужно кому-то рассказывать. Им нужно облегчать душу.
А мне нужно кормить Его.
Потому что Оно теперь живет не под полом.
Оно живет во мне.
И сегодня ночью я снова лягу спать лицом к стене, чтобы дать ему возможность переварить то, что я услышу днем.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #психология #деревенскиеистории